Цитаты на тему «Искусство»

«Бульварное чтиво!»
О, как же я ненавижу это выражение! Лучше «бульварное чтиво», чем «базар на завалинке»…

Многие многое знают, но лишь немногие умеют красиво донести.

Не забегая наперёд,
ПризнАюсь в сотый раз, народ:
Я на тебя имею виды,
Так что забудь про огород…
Платок из куртки вынимай
И мне как следует внимай…
Я приобщу тебя к искусству
Посредством лирики про май,
Про пыль, про грязь, про дождь, про град,
Стихам моим ты будешь рад,
Как рад мамуленьке ребёнок,
Попробуй только плюнуть, гад…

Вот — Человек, стремительно выпрямившись из позы роденовского Мыслителя, говорит пустую банальность, этаким кричаще-хладнокровным тоном, от которой мысль совсем не шевелится. А если пошевелится, то быстро обнаружится, что во фразе, призванной, аки колокол, прилично потрясти воздух, кроме констатации каких-нибудь парочки «ужасных» фактов, часто связанных между собой чахлыми зародышами логики, нет абсолютно ничего. Потому зрители и молчат, вяло и по привычке хлопая в ладоши, ибо сами завтра изрекут почти то же самое и с нетерпеньем будут ждать аплодисментов.
И вот приходит этот человек, ну, допустим, в галерею. Смотрит на картины. Оо, картина Репина, «Грачи прилетели». Как же как же, известная картина. Хороша! Грачи, и все такое… Оо, а вот и Рембрандт… кажись… Вот Левитан, Саврасов, как же как же, знаем-с.
Идемте дальше. Ччто зза ччерт… Дали? Вот эта дрянь и есть Дали… хммм… однако… И кто-то ж выдумал, какой-то, право дело, недоумок, вот этот бред, повесить здесь на стену?
А это что? Ван Гог? Тот, что отрезал себе ухо?! Еще один безумец. Любой ребенок не хуже нарисует, а может даже лучше.
Нет, но здесь хоть все понятно — вот «Подсолнухи», вот еще что-то… А Дали… Ну вы подумайте, какой же шарлатан! Вот нарисует этакий замысловатый канделябр, подпишет чем-то этаким, и корчит умную гримасу, мол вот, смотрите ка, я здесь шедевр изволил наваять. Вот наваял так наваял! Такое бы смотрелось в туалете, где надо хорошенько блевонуть, а пальцы в рот совать не эстетично. Вот там таким картинам будет место.
Зачем?! Зачем в приличном и культурном месте такую отсебятину того… Пусть мы давно не пролетарии, в обычном смысле, но зрение у нас осталось все ж от них — нас оскорбляет вид вещей необъяснимых, непонятных. Но даже больше — как раздражает этот тон, подобных «гениев» искусства.
Понапридумают какой-то импрессионизм, постмодернизм, Церетелли, театр Кабуки, прочий онанизм… и с умным видом вещают — Вот, смотрите! Любуйтесь тем, что вам понять легко не будет. Но это и не нужно! Ведь красота не в яблоке, какое оно есть на самом деле, а в том, каким оно быть никогда не сможет…

Что тут сказать. Ну, человек есть человек. Судить о вкусах дело неблагодарное, тем более что каждый свои вкусы считает лучше всех… Но вот Малеич, ччерт, однако палку перегнул! И пришло же в голову какому-то недоумку в приличной галерее, эту дрянь на стену повесить…

Есть разница, когда картину видишь с экрана монитора, или воочию, как действительно переливаются краски художника, каждый миллиметровый штрих графики, объем скульптур и барельефов, запах растений ботанического сада, взгляд, тепло и эмоции зверей в зоопарке, чистые голоса оперных певцов и классических инструментов? Разве интернет может заменить поход в музей, или в театр!!!

ЭЛИТА
И мир сотворил кумира
И вмиг позабыл о боли,
Ведь пела элита мира,
В Нью-Йорке, в Карнеги Холле.

Женщины занимаются искусством, когда им не везёт в личной жизни… Это у них проходит с первыми родами.

Никакого прогресса в искусстве нет и быть не может. Есть взлёты и падения.

Настоящее искусство умеет отражать. Оно является зеркалом. Отражение в зеркале зависит от того, кто перед ним стоит, кто в него смотрится. И, конечно же, от самого зеркала — не кривое ли оно, не разбитое ли. Вот и стихи, как волшебное зеркало, отражают целые миры.

Русское искусство — это понимание русской душой тайны мироздания и красоты Божьего творения.

Тот был счастливый переход
От многомесячного сплина
До непредвиденных забот.
Дурил декабрь. Кончался год.
Хватало утром аспирина,
Вина к полодню, водки в ночь,
Замёток в номер. В промежутках
По семьям и романам прочь
Мы разбредались. Не до шуток
Бывало нам и там, и тут.
По семьям сдержанно молчали,
Влюбленные порой кричали,
Но весь домашний тарарам
С утра, как тапочки, откинув,
Мы возвращались впопыхах.
И в самых утренних стихах
Плясала полночь на перинах!
Отрезок точный провести
На временной шкале безумия
От временного слабоумья
Я не сумею. Бог простит.
Но кто бы там не хохотал,
Стуча копытом по паркету
И пыль хвостом не подметал,
И наши не сличал анкеты, —
Настолько ясен был подбор!
Какой там Шоу! Что Вам Олби!
И тот, кто взбил те свет и сор
В холодной трехэтажной колбе
Талантом не был обделён.
Хотя поклонам не чурался.
Но беспрерывный наш трезвон
Ему, естественно, наскучил.
И он не долго собирался.
Как только первый вышел случай,
Он был — по-аглицки — таков.
На свете мало дураков
Терпеть с утра до ночи поздней
Талантов шумную возню
И гениев смешные козни.
Он был разборчив, наш Создатель,
И это скромное меню,
Ему, увы, пришлось некстати.

Пускай хоть посвящённый улыбнётся,
Терзая сумошествие мое.
Но если уж повесили ружье
На стенку — без стрельбы не обойдется.
И отпустила липкая жара,
И мы брели по городу в молчаньи,
И тронул занавеску жест прощанья.
И опустел партер. Пришла пора.
Расстаться. Но на том краю земли,
Где нас столкнули мэтровы гастроли
До полночи нам расписали роли.
И мы в кафе покорно забрели.
Нам волны обещали Афродиту,
И море растеклось у ног, как сон
В молчаньи, углубленном и сердитом
Мы думали примерно в унисон:
«Мой дурачок, ребёнок повзраслевший,
Смени свой робкий, боязливый шаг
На оступь отреченной королевы
И дело в шляпе. Нам цена пятак.»
Но ты над собственной хохочешь тенью,
И быть с тобой, конечно же, беде.
Послушай! Ты прекрасна без сомненья!
Но я тебя покину через день.
Как ты сказала? «Детским жадным ртом
Лови зарей рассыпанные бусы?»
… И в сотый раз ты яблоко надкусишь.
А змей ехидно шевельнет хвостом.
О мой калиф на час! Сожми в горсти
Мгновенье посеревшего Востока
Мне будет бесконечно одиноко.
Ведь я тебя уже люблю. Почти!
Почти, покуда спит в сандальях бег,
Пока танцует девочка босая,
И петли сорваны с калитки Рая,
И дремлет стыд, и торжествует грех.
Под это иллюзорное почти
Твой самолет, насытившись разбегом,
На синем белой кистью начертив
Мне вскроет вены и разрежет небо.

БЕЗДАРНОСТИ
Пассивная бездарность искусству не страшна,
Глупа и многословна, беззлобна и наивна,
Но может быть опасна, как лезвие, она,
Когда амбициозна, цинична и активна.

Как спасали памятники культуры в блокадном Ленинграде

Каждый человек, связанный с искусством, знает, как непросто спасти от уничтожения хотя бы один шедевр. А что делать, если опасность угрожает целому городу-памятнику?
В дни блокады Ленинграда тысячи людей были мобилизованы для спасения исторических монументов города на Неве. Уже на второй день войны, 23 июня 1941 года, Инспекция по охране памятников представила Ленгорисполкому план по защите зданий, монументальной и декоративной скульптуры.

Памятники, зарытые в землю

Проще всего было укрывать сравнительно небольшую скульптуру (особенно, если её постамент не представлял художественной ценности). Такие статуи просто снимали с
постаментов и зарыва-ли в землю. Так, в Михайловском саду закопали памятник Александру III работы П. Трубецкого и скульптурную группу Б. Растрелли «Анна Иоанновна с арапчонком»; памятник Петру I спрятали перед Михайловским замком. Прекрасные мраморные статуи Летнего сада (Александра Македонского, Нимфу, «Полдень», «Ночь» и др.) зарыли в землю и замаскировали дёрном, отметив эти
места на плане. Спрятали под землёй и гранитных львов Ши-цза, стоявших на Петровской набережной (каждый из них весил 2,5 тонны). Конный монумент Петра I перед Инженерным замком сняли с постамента и уложили на прокладку из толя
в траншею. Судьбу этого шедевра разделили знаменитые кони П. Клодта с Аничкова моста. В начале войны конные скульптуры с постаментов сняли, но вывезти не успели. Коней поместили в ящики и закопали во дворе Аничкова дворца, а на их месте стояли ящики, в которых блокадники выращивали летом траву. Клодтовские кони, благополучно пережившие вражескую осаду, вернулись на место к 1 мая 1945 года.

Памятники, укрытые мешками с песком и деревянно-песочными конструкциями

Отдельным пунктом маскировки стали крупные монументы, которые в силу размеров и тяжести было затруднительно не то что эвакуировать, но даже снять с пьедестала. Для каждого памятника архитекторы и скульпторы разрабатывали особый способ укрытия. Знаменитый Медный всадник работы Э. М. Фальконе, а также памятник Николаю I, монументы В. И. Ленину у Финляндского вокзала и у Смольного, памятник И. А. Крылову обложили мешками с песком и зашили досками.
Сфинксов у Академии художеств и памятник мореплавателю И. Ф. Крузенштерну на набережной Лейтенанта Шмидта тоже спрятали в деревянные ящики.
Сначала памятник Петру I (Медного всадника) хотели снять с постамента и опустить на дно Невы, но потом вспомнили легенду о том, как Александру I в 1812 году во сне явился Пётр I и предупредил: пока он стоит на месте, враг не войдёт в город. Конечно, это было не очень-то надёжное укрытие, но всё же хоть какая-то защита от осколков.

Александровскую колонну удалось закрыть щитами и мешками с песком только на две трети. Это привело к тому, что установленный на её вершине ангел получил «осколочное ранение». В 2003 году другой осколок извлекли из барельефного изображения шлема Александра Невского.
Остался незакрытым и памятник А. С. Пушкину. Местные жители верили: пока эта статуя не повреждена, ни одна
вражеская бомба не поразит их улицу.

Замаскированные памятники

К объектам повышенной сложности были отнесены шпи-
ли и купола соборов, которые могли служить ориентирами
для вражеской авиации и артил-лерии. Общеизвестно, что одно из самых распространённых средств укрытия важных объектов — так называемые маскировочные сети с нашитыми на них кусками ткани, раскрашенными под цвет растительности. Но мало кто знает, что обычная краска для «расцвечивания» таких сетей не годилась — существовали специальные фильтры, установленные на самолётах, кото-
рые «засекали» обычную краску. Враг сразу увидел бы, что парк — не парк, а руины — вовсе не руины, что все эти «объекты» — лишь нарисованные цветовые пятна. Для действительно эффективной маскировки нужна была специальная, так называемая недешифруемая краска.
До войны в Ленинграде был один маленький химический завод, выпускавший бытовые краски, растворители, закрепители. На нём спешно наладили производство спецкраски. Правда,
сразу же возникла другая проблема. Для убедительности в
маскировочные сети вплетали настоящие ветви деревьев, ко-
торые быстро увядали, и это фиксировала аэрофотосъёмка.
На помощь пришли ленинградские учёные-ботаники, разработавшие технологию консервирования срезанной расти-
тельности: теперь отломленные ветви, кусты и даже
срубленные деревья на целый сезон сохраняли естественный цвет ивид!
Маскировка города стала безупречной. Так был замаскирован
Смольный институт, с воздуха казавшийся парком. Для маскировки сформировали специальное подразделение
альпинистов, которые закрасили маскировочной краской золо-
то куполов Исаакиевского и Петропавловского соборов, как
 бы растворив их в небе. Перед покраской покрытые лепестками сусального золота купола Никольского собора, шпили Петропавловки и Адмиралтейства укутали парусиной, так как опасались, что позолота снимется вместе с краской.
Когда все этапы маскировки высотных зданий были продума-
ны, встал вопрос о том, кто этим будет заниматься: всего надо
было укрыть 25 ярких шпилей и куполов. Самым трудным делом была маскировка шпиля Петропавловского собора. В
ноябрьскую стужу 1941 года ленинградские альпинисты
Леонид Жуковский и Михаил Бобров поднялись по лестнице внутри шпиля к наружному выходу. Дальше нужно было при штормовом ветре преодолеть ещё 20 метров до фигурки ангела по внешней лестнице столетней давности, о состоянии которой не было никакой информации. Альпинисты очень
рисковали, но, к счастью, всё прошло благополуч-
но. Михаил Бобров закрепил у основания ангела кольцо с тросом, с помощью которого потом, во время окрашивания, поднимали людей и материалы.
С Адмиралтейством ситуация тоже была непростая. Если большинство питерских шпилей и куполов были позолочены методом гальванопластики, то здесь тончайшие листики золота крепились на специальном клее. Кра-сить их было нельзя. Поэтому за одну ночь сшили громадный чехол весом в
полтонны, который бесстрашные альпинисты натянули на
шпиль. Таким образом, были скрыты абсолютно все высотные ориентиры, которые могли бы облегчить врагу обстрел города.
Единственные памятники, которые не укрывали сознательно, — скульптуры полководцев Суворова на Марсовом поле, Ку-
тузова и Барклая де Толли возле Казанского собора. Они под-
нимали воинский дух горожан, а проходившие мимо этих мону-
ментов военнослужащие отдава-ли им честь!

Многими работами по спасению шедевров городской скульптуры и зодчества руко-водил заслуженный деятель
искусств России скульптор И В Крестовский. Игорь Все-володович выступил не только как организатор, скульптор и
реставратор, но и как химик: он предложил варианты защитной смазки для скульптур, рекомендовал использовать для сохранности бронзы непромокаемую бумагу. Крестовский также определял места для подземных укрытий и их габариты.
В результате всех этих не-вероятно сложных в блокадных условиях трудов почти все шедевры городской скульптуры сегодня можно видеть на своих местах!
Лишь в июне-августе 1944 года, спустя полгода по-
сле окончательного снятия блокады, закопанные памятники возвратили на исторические постаменты, а со шпилей и
крупных скульптур сняли защитные покровы. Для ленинградцев это стало знаменательным событием, симво-
лом того, что ужасы блокады остались позади.

Это было Возрождение…

Приняв коньяк пред тем, как гаснет свет,
Смотрю я на искусство с новым чувством.
Буфет в театре больше, чем буфет,
Он очень гармонирует с искусством.