Цитаты на тему «Эссе»

«Покажи, как ты меня любишь!», —

так малышу говорят, — и он изо всех сил сжимает нас в объятиях. Он ещё говорить почти не умеет, а обнимать умеет — показывать, как он любит. Выражать свою любовь, изо всех сил прижимаясь к нам и обвивая ручками. Вот так я тебя люблю! Сильно-сильно! Крепко-крепко! Изо всех сил!
Это так нужно и важно каждому человеку — чтобы показали, как его любят. Но попросить об этом можно только маленького ребёнка. Потому что он искренний. Потому что он не пожмёт плечами и не скажет рассудительно: зачем показывать? Ты и так знаешь, что я тебя, как бы сказать, люблю. Или вроде того. В общем, все нормально. Давай поговорим о делах и о важном!
Так это и есть — важное. Чтобы показали, как нас любят. Если не умеют говорить — это не страшно. Можно показать. Спросить, не устал ли ты? Попросить надеть шапку, если холодно или солнце печёт. Купить вкусное — просто так, и угостить. Дотронуться ласково или обнять в печали. Поцеловать или за руку взять на прогулке. Вечером поставить наш любимый фильм. Выслушать проблемы и просто пожалеть и ободрить… Много есть способов показать, как любишь! — но мы просим об этом только маленького ребёнка. Который искренне добр ещё. И искренне показывает свою любовь. Ему не стыдно, не жалко, он щедр — вот так я тебя люблю! Изо всех сил!
Иногда надо показывать, как сильно мы любим — пока ещё можем обнять любимых. Пока ещё есть для этого силы. Добрым словом, поцелуем, подарком, прощением, нежностью, которую не просили — взрослые не просят нежностей. Но нуждаются в ней очень. И потому тихонько просят малыша: «покажи, как ты меня любишь?», — и тоже обнимают и целуют в ответ…

Сентябрь…
Его первые дни последним летним поцелуем касаются губ, ласково гладят волосы, обнимают за талию, сплетают пальцы с пальцами и ведут за собой в глубину осенней красоты, тишины, мудрости…
По ночам с неба всё ещё горстями сыплются звёзды, только успевай загадывать желания, и собирай про запас, чтобы раздать всем, кто не успеет и оставшимися украсить потом ветви новогодней ёлки.

Сентябрь…
По утрам уже холодно. Обязательны куртка или плащ, но только непременно на платье или легкую рубашку, потому что ближе к полудню теплый воздух ещё ласково свернется на голых руках и коленях. А пока над водой стелется тщательно вывязанный туман и, под небрежно накинутой белесой вуалью, совсем не видно соседского дома.
И люди на автобусной остановке, как взъерошенные воробьи, не проснулись до конца, ещё нервно поправляют перышки, но уже поехали на работу, учёбу, и только водитель, чей рабочий день начался в 4 утра и уже близится к концу, сдержанно улыбается из-под густой челки. Волосы у него цвета соломы, такой, которая лежит сейчас на полях в аккуратно свернутых тюках.
Небольшая пробка из разноцветных машин напоминает скорый листопад в парке, когда легкий ветер будет неторопливо подгонять их дорожное путешествие.
Первый за этот год птичий клин. Они чувствуют осень раньше всех и пытаются успеть переждать в тёплых краях время умирания всего живого.

Сентябрь…
Время собирать яблоки. Давить сок. Закатывать пузатые банки на зиму, чтобы потом, когда серая хмарь и ледяная промозглость вступят в свои права, открыть прозрачный сосуд с янтарной жидкостью и пить концентрированное лето из любимой чашки.
Время невысказанной горечи. Время неясных сомнений. Время немого восторга. Мир с собой. Воспоминания из детства. Это тоже про сентябрь, когда варится душистое варенье. Аромат ложится на полки, на стены, на плед, которым тебя накрыли заботливые руки, течет к окну, приманивая златорогий месяц и привязывая его за острые рожки к перекрестью рамы. До слёз уютно и тепло на сердце. И хочется застыть в этом моменте навсегда, как в сосновой смоле, что солнечными бусами опоясывает стройные стволы. Хочется стать ложкой, которой мешали волшебную мякоть, блюдцем, на которое снимали оранжевую пенку, лезвием ножа, которым резали сочные плоды, только бы сохранить навсегда в памяти этот вечер.

Сентябрь, время, когда перехватывает дыхание от нежности, когда в душе надолго поселяется маленький, добрый, наивный ангел, когда каждое мгновение кажется бесконечным и не имеющим цены.

Настоящая женщина отличается тем,

что непременно раздобудет то, что ей нужно. Раздобудет — и все тут. Ничто не остановит ее; ни суровые законы, ни бедность, ни отсутствие необходимого. Она придумает, как раздобыть нужное.
Это в Риме строжайше запрещалось красить волосы приличным дамам. Гетеры пусть красят. И падшие женщины. А достойная дама красить волосы не должна! Но как же быть, если мужчины предпочитают блондинок? Римские матроны накупили себе германских рабынь с золотистыми волосами, волосы остригли им и сделали роскошные парики себе. Нельзя красить волосы — а парики-то можно! Отвратительный поступок рабовладельческих времён, но предприимчивый. Надеюсь, к стриженым рабыням римлянки хорошо относились и помогали отращивать новые ценные волосы.
Или вот монобровь в Риме вошла в моду. Какой-то поэт и философ сказал, что сросшаяся на переносице густая монобровь — признак необычайного ума и благородства. Римлянки не растерялись и щеголяли густыми сросшимися бровями из козьей шкуры. Приклеивали на древесный клей — и выглядели умными и благородными. Как Брежнев. Если чего-то нет, это можно изготовить!
И во время Второй Мировой войны женщины изготавливали шляпки из тряпок. Они на заводах работали; волосы попадали в станки. Приходилось заматывать голову тряпкой. Но женщины так остроумно научились тряпки наматывать, что получалась шляпка-тюрбан. Так она и вошла в моду во времена, когда шляпок просто не было.
И чулок не было — весь нейлон шёл на изготовление парашютов и военного снаряжения. А так хотелось нейлоновые чулочки со стрелкой и пяточкой, тонкие, блестящие! И предприимчивые женщины стали просто рисовать на ногах стрелку и пяточки. А ноги красить под цвет чулок. И казалось, что чулки есть! Как в мирное время. Словно все хорошо и нормально…
Иголкой разделяли ресницы, накрашенные тушью из свечки и жженой пробки. И завивали их раскалённым ножом. А лак для волос делали из сахарной воды. А когда сахара и даже хлеба не было, именно женщины научились делать студень из столярного клея и оладьи из обоев. И собирать первую лебеду и крапиву для супа и второго — так они спасали близких. Это уже не парики и чулки; но это тоже — женская предприимчивость. Прекрасное качество женщины, с которой счастлив будет мужчина: и в хорошие времена, и в плохие, когда надо нарисовать себе чулки на ногах. Мы это умеем. А если не умеем — научимся. Женщины быстро учатся. И этим спасают близких иногда.

Дело не в деньгах.

Но так обидно и больно бывает. А начнет человек рассказывать — получится, что дело именно в деньгах. И сам он меркантильный, мелочный, недобрый, раз про деньги вспоминает… Поэтому я про карандаши расскажу. Мама моя была маленькая. И ей с сестрой подарили цветные карандаши. Каждой девочке — по коробочке с цветными карандашами. Это был щедрый и роскошный подарок в те годы. После войны еще мало лет прошло, бедно жили тогда. Ну, и сестра маме сказала: «давай, Леночка, будем твоими карандашами рисовать сначала. А когда они кончатся, изрисуются — будем моими. Пусть моя коробочка лежит новенькая. Мы из нее потом будем брать карандаши!». Ну вот, мамины карандаши изрисовали девочки. А потом сестра свои карандашики не дала. Сказала: «это же мои! Не бери. Не трогай!». Это же не про деньги, так? Но мама плакала тогда от обиды. И простым карандашом рисовала картинки…
Или вот молодой человек жил у девушки в квартире. У него были плохие времена. Работы не было, денег не было… Ну, скажем, карандашей не было, я не хочу про деньги. И девушка его поила, кормила, покупала одежду. И даже на море они съездили на автобусе — это было дешево довольно-таки. И там снимали комнатку. И скромно ели. Но хорошо отдохнули. А потом молодой человек заболел, пришлось его лечить. И снова тратить свои карандаши…
Молодой человек выздоровел и работу хорошую нашел. Отличную! У него много карандашей стало. И он поехал отдыхать на море. Один. В роскошный отель. Он мечтал о таком отеле. Он ждал этой поездки. Он хотел отлично отдохнуть после всех страданий. Вот и купил дорогую путевку. Если бы подешевле, хватило бы на две путевки. И можно было бы вдвоем поехать отдыхать с девушкой. Но он все объяснил ей. И она согласилась, что так правильно. Действительно, это же он заработал. И его полное право отдыхать там, где он пожелает, так ведь? Почему же на сердце у нее было так горько, так пусто? Так тяжело на душе? Это же его карандаши, личные. Пусть он сам ими и рисует новую жизнь. Море. Солнце. Роскошный отель. А у нас дождик и уже осень. Это можно и простым карандашом нарисовать.
Хотя дело вовсе не в карандашах. И не в деньгах. Просто очень обидно. Но обижаться глупо. Только вздохнуть иногда можно, и все…

Гора, на которой находился склон мыслей, была недалеко от встречи с ЛЮБОВЬЮ. Я вскарабкался на гору, оттуда был виден СКЛОН МЫСЛЕЙ, одни лежали, подставив себя горному жаркому загарному солнцу, нежась и думая о «сладком», другие мучились, пытаясь что-то придумать, карабкаясь и падая, без мыслей, со склона. А третьи мчались вверх, излучая само СОЛНЦЕ, своими солнечными бликами от него. Картина была настолько удивительна питательна для мозга, что мне стало не по себе, я медленно, «маленькими шагами», спустился со склона, где не было мыслей.
Остановившись, и посмотрев на разрезавшие и охранявшие небо, встречающиеся бесноватые облака-люди, мое сознание остановилось на МИГ., не знаю сколько это длилось… может минуту, может вечность, может я умер и воскрес…
Очнувшись, я вдруг осознал четко, будто в HD, HQ формате, чувство — прощении всех и всего, бесконечной и всепоглощающей ЛЮБВИ ко всем, к друзьям, врагам, птичкам, траве — ее нельзя мять, ей больно, кузнечику, прыгнувшему на меня, видимо с перепугу от моих, показавшихся ему странных для людей, мыслей — добрых.
Стоявший рядом грязноватого цвета с дорогим ошейником пес, завилял хвостом, потом, стал неотрывно смотреть на меня, удивительно умными человеческими глазами — они говорили мне, жалели меня, помогали мне, питали меня энергией ДОБРА.
Пес, перестал вилять хвостом, поняв, что я ДОБРЫЙ ДРУГ, усевшись около него, он так и не сводил с меня своих мудрых глаз, и довел себя до слез, скатывавшихся у пса с больших, карих глаз.

И вдруг у меня тоже потекли слезы они падали тяжелыми камнями с моей души, падали громко на траву, и продолжали плакать в ней. Я сожалел, что долго живу… Мне хотелось жить.
2013 10 20
ШНЕЕРСОН

Правильно, не нужно молчать, надо говорить прямо, честно, сразу, не нравится или нравится, ломая стереотипы о том, что женщина должна кому-то что-то. Ничего никому не должна, это женщине должны, каждый кто критически смотрит на женщину. Не будь женщины, и критиков бы не было, желающих указать женщине на ее молчаливое место. Место рядом с сильным плечом, должна женщина выбирать сама и тем, кого выбирает нужно сильно стараться, и не так, что женщина кому-то ноги моет, туже воду пьет за не имением прозрачной чистой и вечно кому-то что-то должна, может наоборот? Бережно вымыть ее усталые ножки, ласково поцеловать ее трудовые ручки, взять на ручки и к звездам, дорогая смотри, дарю тебе весь это мир, свое надежное слово любви верности помощи. Глядя на такую звездную высь, женщине не захочется много говорить, зачем, когда все сказано в надежных руках сильного и нет сомнений не верить, любит, если бы не любил, столько не выдержали бы ручки.

Тогда я оказалась одна на тонущем корабле посреди недружелюбной стихии. Непогода, промозглый ветер с колючим дождем, устрашающие волны выше и выше, чтобы окончательно затопить израненный корабль и меня вместе с ним. Корабль трещал по швам, скрипел, упирался, тонул и всплывал на гребнях недружелюбных волн, со всех сторон зияли дыры, хлынувшая потоком холодная соленая вода заполняла собой пространство когда-то надежной палубы. Помощи ждать было неоткуда и не от кого. Когда-то капитан, тогда спустил маленькую шлюпку и отправился прочь подальше от тонущей развалины, оставив меня одну, не вспомнив, забыл как плыли на нашем корабле немало лет, разделяя небо и солнце, и бушующий ветер, вместе, теперь он скрывался в одноместной шлюпке все дальше и дальше, другую сорвал ветер. Я стояла на капитанском мостике, держась за штурвал, чтобы не смыло в бездну холодной воды меня вместе с моим раненным кораблем, одинокая даль неизвестности, вне ощущений реальности, природа вытолкнула меня и мой корабль на остров живи, дав силы латать дыры мои и моему кораблю, чтобы плыть по доброй воде между свободой и небом навстречу острову где кто-то ждет меня, нужна, плыви

Томное одесское лето, такое лето, которое может быть только в Одессе.

Окна нараспашку с ночи, потому что ночи такие же, как лето — томные, со звуками цикад и запахом акации, разбавленным запахами одесской кухни.

Одесская кухня начинает свой нелегкий труд в шесть утра и заканчивает за полночь.

На этой кухне решаются мировые и местные проблемы.

Обсуждается все — от того, как сыграл «Черноморец», до Суэцкого кризиса, и что брать с собой ТУДА, и что пропустят, и что это таки будет стоить.

Как пахнет одесская кухня, так это, скажу я вам, — отдельная тема.
О, эти запахи юга, неповторимые и такие родные.

Где еще так будет пахнуть семечковое масло, как в Одессе.

Если вы скажете, что это подсолнечное масло, то вы не из Одессы.

Как пахнут синенькие, запеченные на чугунной сковородке, и лук, пожаренный на настоящем гусином сале, заготовленном на зиму.

Боже, какие шкварки мажутся на этот кусок ржаного хлеба, и кто тогда знал за магазинную колбасу.

А тазик с салатом из помидоров, огурцов и всего того, чем богат Привоз, заправленный тем самым маслом.

Молодая картошечка, политая им же и просыпанная свежим укропчиком, а к ней — свежие котлетки из парной телятинки, потому как холодильники были редкостью, что удивительно, и все закупалось на Привозе или на Новом базаре ежедневно. И потому было наисвежайшее.

А штрудель, приготовленный из ничего, а это ничто было — из грецкого ореха, сушеного абрикоса, сливы и теста, замешанного на молоке и масле.

Эту песню можно продолжать бесконечно, но и тогда она не будет завершенной, потому как Одесса без покушать — не Одесса.

Роза Аркадьевна, крашеная блондинка неопределенных лет в сотню с гаком кило веса, в десять вечера жарит на примусе котлеты.

— Розочка, — спрашивает моя бабушка, — а что вы так поздно жарите?

— Екатерина Абрамовна, а вдруг завтра война, и я — голодная?

А как говорят на этой кухне! А что за язык у этих хозяек, чтоб они были здоровы!

С балкона второго этажа дома напротив тетя Аделя кричит моей бабушке:

— Катя, шо ты там ложишь до синеньких, шо мой Ленчик уже третий день не ест дома?

— Ой, Аделя, я тебя умоляю, ты же знаешь эту Цилю Островскую, что с угол Торговой и Канатной, ну — ту, от которой хромой Лейзер сразу после войны ушел к Мане Волобуевой, которая стоит у кино и торгует газировкой.

— Ну?

— Ну, так вот она сказала, штоб синенькие имели густой вкус, так их надо чуть полить уксусом.

— Хто?

— Тю, так Маня же и сказала.

— Шоб она подавилась, твоя Маня!

— Аделя, а что имеешь к Мане?

— Я?

— Нет, я.

— У меня таки уксус закончился, а Ленчик скоро придет, и шо я ему скажу? Шо у тети Кати синенькие вкуснее, чем у родной матери, по причине уксуса?

— Аделя, я тебе уксус налью, но ты помнишь, что ты еще не отдала мне два кило сахара, а Яше не вернула десять рублей за ту пару кур, что он взял для тебя в субботу на базаре.

— Катерина Абрамовна, вы еще вспомните, шо мой Наумчик, царствие ему небесное, кушал у вас компот в 39-м и чуть не подавился, или так не было?

— Аделя Израилевна, позволю себе заметить, что вы подлый человек и настоящая хайка, чтоб у вас рот замолчал.

Все, ссора навеки, и война объявлена по всем правилам дипломатического этикета.

Воюющие стороны разошлись в стороны для начала военных действий.

С балкона начинает работать тяжелая артиллерия.

— Люди, посмотрите на это нахальство!

— Мине имеют вспомнить за пару паршивых курей, которые сдохли до того, как их взял в руки этот резник — Сюля.

— Это мине вспоминают за сахар, когда у прошлом годе ее муж две недели просидел у моего телевизора за так, и я ему не мешала поесть, когда эта подлюка, его жена, уехала в Хмельник на свой родон.

Первый этаж не остается в долгу, и минометный обстрел пытается подавить огонь противника.

— Что, чтоб мой Яшенька — и хавал то, что твои поганые руки готовили, да он лучше подавится, но не будет есть с твоих рук.

— И вообще, я ему заготовила так, что можно было год, не то что две недели прокормить всю мишпуху.

Война бы продолжалась еще долго, но на горизонте появляется тетя Фаня, которую не любил весь переулок за то, что после войны ей досталась самая лучшая комната в коммуналке всего с тремя соседями.

Ко всему еще тетя Фаня была туга на ухо, чрезвычайно скупа, сварлива не в меру, и ее муж, старый Зисер, вернулся с войны инвалидом, что позволило ему добиться единственной на весь переулок инвалидной мотоколяски, которой не завидовал только слепой, да и ко всему ее квартира через коридор примыкала к нашей.

— Катя, — совершенно миролюбиво обращается тетя Аделя к моей бабушке.

— Что, Аделя?

— Катя, ты шо не видишь, кто это там идет?

— Или! — восклицает моя бабушка.

За войну все забыли, потому как приближается общий враг.

— Фаня Моисеевна! — обращается бабушка к идущей соседке.

Та делает вид, что ее не слышит, потому что знает, что ничего хорошего от беседы не выйдет.

— Фаня! — уже на повышенных тонах звенит голос бабы Кати.

— Ну! — это тетя Фаня пытается противостоять возможной атаке.

— Что — ну? Вы не на Привозе, где биндюжники с подводами, и я имею спросить, когда вы будете выносить ваше смиття, а не сувать весь ваш дрек в мое ведро?

— Катерина Абрамовна, мне на вас стыдно смотреть за ваше хамство. Чтоб мой геройский муж так был здоров, как мне надо кидать свое смиття до вашего мусора.

— Вы что, хотите сказать, что я это выдумала? Аделя, ты слышала за эту подлую ложь? Это такое хамство, такая нахальства, что я вас умоляю.

Тетя Аделя поддерживает родственницу, с которой пять минут тому назад готова была воевать не на жизнь, а на смерть:

— Катя, шо ты с нее хочешь, она же ущербная, ее Зисер за ней устал жить, шо удивительно.

Тетя Фаня все же прорывается сквозь строй шпицрутенов и скрывается в коридоре, ведущем в ее хоромы, а родственницы продолжают смачно обсуждать торжество справедливости.

— Ой, Аделечка, — вдруг спохватывается баба Катя, — мой Янкель скоро с работы, а у мене еще примус не запален. Сейчас Алик тебе уксусу занесет.

Войны как не бывало, потому что был найден общий враг и ему был нанесен полный разгром.

Это все Одесса пятидесятых-шестидесятых годов…

Никогда и никому не позволяйте

сорвать на вас злобу. Выместить раздражение или обиду на других. Даже близкому человеку не позволяйте. Злобу срывают на безопасном объекте. На ребенке, собаке, кошке, психологе, враче, подчиненном. На том, кто не может ответить в силу своего зависимого положения. На рабе. Или на том, кто якобы связан профессиональной этикой и должен молча кивать в ответ на крики и оскорбления. А потом эти люди говорят: извините, я был расстроен. На меня в магазине накричали. Извините, я был раздражен. Меня несправедливо начальник обвинил. Или: извините, я с мужем поссорилась. Но «извините» редко говорят…
Если на вас пытаются излить раздражение или гнев, спросите, кто расстроил человека. А потом посоветуйте вот что: пусть идет к тому, кто его огорчил и разгневал и прояснит ситуацию. Начальник огорчил — пусть идет к начальнику и разговаривает открыто и прямо с ним. Муж — пусть идет к мужу и проясняет конфликт. Если уж гнев так силен и обида так невыносима, что приходится обижать других.
В этом-то и дело. Никуда они не пойдут. Они не хотят портить отношения с теми, кто их огорчил. Это же опасные объекты. Или очень значимые. Раздражительный человек боится или потерять отношения с ними. Или опасается последствий разговора. А вы — безопасный объект. Вроде кошки, которую можно пнуть. Или ребенка, которому можно отвесить подзатыльник. А потом это войдет в привычку.
Это низкое поведение. Пусть направят свой гнев на того, кто его вызвал. На полицейского, на директора, на любовника, на инспектора. И прояснят ситуацию с ними. Не могут? Боятся? Ну, тогда пусть молча переживут свое раздражение. И останутся для агрессора безопасным объектом, на котором можно срывать сердце. А мы не будем терпеть.

Мой ангел, жизнь толкает тебя к пропасти, чтобы ты обрел крылья. Зачем ты смотришь грустными глазами в бездну? Там ничего нет, смотри вглубь себя. Разве жизнь испытывает на прочность слабых? Разве она ведет их тернистым путем к обрыву, чтобы открыть перед их взором волшебный горизонт? Она ведет за руку только сильных.
Мой ангел, тот горизонт — для твоих крыльев, которые ты еще не почувствовал, хоть и знаешь, что был с ними рожден. Как вода с помощью времени оттачивает камень, так года жизни твоей сделают твое самообладание невозмутимым, терпение — прочным, а дух — сильным и выносливым. Распиши книгу своей судьбы, не скрывай ничего. Когда-то, спустя годы, ты откроешь ее, как дневник, чтобы перечитать от корки до корки, но слова в ней будут нести совсем иной смысл. И жизнь уже будет не та, как и ты сам. И будет множество новых горизонтов, но. Запомнишь ты именно тот, в котором ощутил будоражащий кровь и тело, завораживающий необычайной красотой сильных крыльев, свой самый первый, наполненный сомнениями, полет. Ведь именно он поднимет тебя к тем высотам, о которых ты даже и не мечтал. И если сейчас от твоего будущего веет неизвестностью и твои глаза обманывают тебя — доверься моим. Я покажу тебе, какими яркими красками, по ту сторону неопределенности, наполнено твое Небо.

«Это нормально!», —

так вам будут говорить. Так один пожилой начальник сказал молодой сотруднице, когда попытался ее за грудь схватить. И на возмущение так отвечал: «это нормально!». Вот это больше всего и убивает, и мучает, и даже заставляет сомневаться — а вдруг это действительно нормально? Так и надо? Все так живут и считают нормальным? Изменник говорит жене, что измена — это нормально! А вот истерика и плач — ненормально. Лечиться надо! Хам тоже говорит: «это нормально! В сети все так общаются и в жизни!». И вор уверяет: это нормально! Воровать никто не запрещал. Толкнули, оскорбили, грубо пошутили, высмеяли, обокрали, изменили, схватили за грудь — это нормально. Меня в первом классе учили, что доносить на родителей — это нормально. Павлик Морозов донес. И это нормальный поступок нормального пионера. А людоед вам скажет, что есть людей — нормально. Все едят. Все так поступают, понимаете? Это вы ненормальный со своими принципами, убеждениями, доказательствами, требованиями. И Диккенсу в Америке сказали, что плагиат — это нормально. Жалко, что ли? Пусть люди читают хорошие тексты, радуются. Какой суд? Вы что, ненормальный?
Если душа говорит, что происходящее ненормально, больше никого слушать и не надо. Особенно тех, кто горячо уверяет, ударив или оболгав — это нормально! Кто нарушает границы или требует от вас уступок, принятия, терпения, толерантности — это же нормально, быть терпимым. А протестовать — ненормально. Но именно там, в душе — мерило нормальности. Закон. Бог. Так Кант считал, а до него — все древние философы. И душа отлично понимает, что нормально, что — ненормально. Вот этот голос и надо слушать. Это нормально…

Стать чьим-то домашним животным

очень просто. Если не работать и полностью посвятить себя другому человеку, можно за пару-тройку лет стать денщиком или прислугой. Или добрым псом, который тапочки приносит в зубах. Один человек будет развиваться и расти. И постепенно жизнь его вне дома станет загадкой для вас. А тот, кто хранит очаг и верно служит, так и будет служить. А потом — прислуживать. И его присутствие едва будут замечать. Только приказывать или просить что-то подать и принести. И сердиться, что домашняя работа не вся переделана. Чем ты вообще занималась целый день?
Один растёт и развивается. Или просто отдаляется от жены, скажем. Или от родителя. А второй хлопочет по хозяйству и смотрит на часы постоянно: когда хозяин придёт? И в каком он будет настроении? Будет ли раздраженно молчать или расскажет про свои дела? И как у него попросить денег на нужное, чтобы он не нахмурился и не сказал: ты слишком много тратишь! Я деньги не печатаю.
И постепенно отдаление происходит. Хотя так долго можно прожить, до старости. До своей старости. Почему-то стареет быстрее тот, кто прислуживает. Собаки мало живут. И кошечки…
Оставайтесь собой. Оставайтесь личностью. Даже если любовь; даже если хочется раствориться в любимом человеке и выполнять его капризы и прихоти — это путь в никуда. И служба станет обязанностью. Тапочки в зубах — привычным делом. Надо иметь свою жизнь, свою цель, свои мечты и маленькие тайны души. Своих друзей и свои личные увлечения. Свою работу — для себя. Так будет лучше для всех. Быть равным среди равных…

«Все, что меня не убивает,

делает меня сильнее!», — так Ницше сказал, потом сошел с ума, а потом умер. Потому что это красивые слова, но это неправда. Все, что нас не убивает тотчас, убивает понемногу, незаметно. Убивает нашу доброту и доверчивость. Нежность и искренность. Открытость, щедрость, ясный взгляд и мягкое сердце… Обман, предательство, низость, неблагодарность, жестокость, несправедливость могут не сразу убить. А по капле, по капле… Стерпим, выдержим, рана заживет. Шрам останется — грубая кожа. И так, постепенно, этой кожей и обрастешь, сам не заметив — как это получилось? И можно себя утешать — я стал сильнее! Да. Но в душе еще одна струна порвалась, еще один хрустальный колокольчик затих. Что-то или кто-то там умер, в душе, — добрая фея или маленький ангел. Которые были нашей частью. И уже точно знаешь, как надо ответить на удар. Как — на жестокое слово. Как дать сдачи, если нужно. И точно знаешь, что могут ударить — просто так, ни за что. Или вместо благодарности. И ничуть этому не удивляешься. Привык. И научился терпеть или защищаться. Но что-то безвозвратно утрачиваешь с каждым ударом, предательством, разочарованием. Навсегда это уходит и умирает. И становишься сильнее, да. Но за счет других важных качеств.
Все, что меня не убивает, просто убивает не сразу. Но делает сильнее или бесчувственнее? — кто знает. Надо поменьше того, что убивает. И тех, кто убивает, тоже поменьше. Потому что они все равно — убийцы. Убийцы чужих нежных душ и добрых порывов…

Страсть к тихой охоте, как и к рыбалке, у меня возникла еще в детстве. Я рос на берегу Иртыша, в лесостепной зоне, и некоторые грибы у нас водились. Правда, для того, чтобы набрать, скажем, обабков, надо было выбираться за несколько десятков километров от Иртыша, к березовым колкам, где и водились эти чудесные грибы, а также сухие грузди и нередко — деликатесные белые.

А дома, в окрестностях Пятерыжска, можно было набрать на жареху шампиньонов, с которых я и начал свое увлечение этим промыслом. После хорошего дождя буквально на второй-третий день они начинали вздымать землю свои беленькими шляпками везде: на лугах, за околицей села и даже на глинобитных крышах сараев и каких-то других хозяйственных построек.

Говорят, еще в начале 50-х годов шампиньоны (их называли печерицей) в Пятерыжске за грибы не считали. Но когда начался подъем целинных земель, со всех концов страны понаехали целинники, в том числе и в наш бывший казачий форпост. Они обрадовались такому количеству грибов, буквально подступающих к порогам домов пятерыжцев, и стали их усиленно собирать и готовить.

Вот тогда и местное население, что называется, раскусило, что такое шампиньоны и с чем их едят. Конечно же, лучше всего — жаренными с картошкой, аппетитный запах этого блюда запросто может довести человека до желудочных колик! Во всяком случае, когда я приносил шампиньоны домой, мама готовила их именно так, и это было объедение!

Да, еще у нас очень много было дождевиков — такие шарообразные грибы, из размера с пятачок вырастающие до величины человеческой головы. Они после дождей появлялись повсюду на открытой местности, и знай себе росли, сколько им надо — их никто не трогал, потому что считал тоже несъедобными.

Перезревшие грибы эти были наполнены изнутри каким-то ядовито-зеленым порошком, который облаком вздымался над грибом, если его пнешь — да мы и пинали от нечего делать. И лишь сравнительно недавно я узнал, что молодые дождевики вполне съедобны и жареные по вкусу напоминают свиные шкварки.

Пятерыжцы же испокон века (вернее, уже три века, сколько существует это село!) отдают предпочтение груздям. Эти, справедливо считающиеся царскими, грибы облюбовали влажную луговину в пойме Иртыша и приречные леса. Хорошо запомнил, как мы нередко ездили всей семьей на конной повозке за груздями и ягодами в урочище Четвертое, в трех или четырех километрах от села.

Вообще любой поход в этот крохотный, по вселенским меркам, лесок, круто огибаемый Иртышом, но большущий для нас, пацанов, лес, в котором реально можно было заблудиться, для меня всегда был праздником. Четвертое было наполнено щебетом птиц, и особенно из этого гомона выделялось мелодичное пение иволги.

Я ее никогда не видел, но ее трели, если так можно назвать переливчатые звуки, издаваемые как будто каким-то музыкальным инструментом, разносились по всему лесу. Если честно, я и не знал, что это поет иволга, пока не наткнулся на ее пение, воспроизведенное в интернете. Вот тогда я и понял, кто так очаровывал меня своими руладами. Но иволгу живьем так ни раз и не увидел.

В Четвертое мы ездили и ходили за разными дарами природы: тут и калина, и черная смородина, и конечно же, кудрявые заросли кустов великолепной, иссиня черной ежевики, вареньем из которой запасались на долгую зиму все уважающие себя пятерыжцы.

Грузди выдавали свое присутствие не только взубгрившимися холмиками суглинистой почвы и выглядывающими краешками своих белоснежных шляпок, но и неповторимым ароматом, напоенным запахом трав, влажной луговины и особой горчинкой, присущей только этим деликатесным грибам.
Ломали мы грузди — так называется у нас процесс их сбора, — ведрами, а когда и телегами! Правда, возни с ними затем дома было очень много. Это не лесостепные сухие, а луговые грибы, в них много горечи, поэтому грузди сначала надо долго вымачивать, регулярно меняя воду, и солить их затем не менее месяца.

Но зато потом… когда на улице трещат морозы, а у вас дома на столе исходит паром отварная картошечка… а мама накладывает в одну большую тарелку засоленные грузди, уже не белые, правда, а сероватые… но зато такие ароматные… с прилипшим листиком смородины, с одуряющим запахом укропа и чеснока… что ты сразу вспоминаешь и лето, и с благодарностью думаешь о Четвертом, подарившем тебе такое гастрономическое чудо, как соленые, хрусткие ароматные грузди…

И ты отправляешь в рот сначала уже немного остывшую картошку, приправленную жареным луком, а затем нанизываешь на вилку глянцево поблескивающий грзудочек… Все, не могу дальше писать, спешно иду к холодильнику, чтобы чем-нибудь закусить и таким образом остановить процесс обильного слюновыделения…

Ну вот, поехали дальше. После школы я недолго, год с небольшим, прожил на Урале. Там с грибами было побогаче, чем в северном Казахстане, но мне как-то не довелось побывать в уральских лесах. Если пару-тройку раз и выезжал, то просто на пикники, там не до грибов было.

А вот в армии я, сам того не ожидая, снова мог, хоть и урывками, предаваться своей страсти. После стройбатовской учебки я попал в ВСО (военно-строительный отряд) в Костромской области, где мы строили ракетную шахту и сопутствующие ей объекты. Часть находилась в дремучем лесу и ограждения вокруг нее (кроме, разумеется, шахты) не было — солдатам в самоволку идти просто некуда, а к нам всяким врагам с диверсионными целями незачем было проникать, так как ракетный ствол еще только-только строился.

И вот тут-то оказалось, что грибов вокруг части — хоть косой коси. И порой я и еще несколько парней из нашего отделения в свободное от пахоты на объекте время набирали полные подолы гимнастерок и сносили к кострищу за казармами, где на самодельном противне уже шипел расплавившийся маргарин и в нем плавал порезанный лук. И редко когда поджаренные грибы — а это были маслята, подберезовики, подосиновики, — получалось съесть самим. На дразнящий запах нашего яства сбегались и некоторые другие свободные солдаты. И мы не жадничали, делились своим приварком, грибов-то вокруг было множество.

Но самый настоящий грибной рай ожидал меня в Эвенкии, куда я уехал работать в конце 80-х. Столица округа поселок Тура буквально окружен тайгой, на окраинах она подступает к самим дворам. А в ней раздолье грибов: те же маслята и подберезовики, подосиновики, грузди (причем нескольких видов: белые, желтые и черные), белянки, волнушки, моховики…

В пору сбора грибов и ягод поселок в выходные дни буквально вымирал: люди на моторных лодках — они в Туре, стоящей у слияния двух рек, самый распространенный транспорт, — устремлялись подальше от поселения, в самые таежные дебри. Понятно, что там и грибов, и ягод побольше. Забыл сказать про эвенкийские ягоды — это, конечно же, брусника, черная смородина, кислица (красная смородина), жимолость, малина, княженика, кое-где севернее и морошка.

Но и пешим сборщикам рядом с поселком даров тайги вполне хватало. У меня моторки не было, и я бродил по таежным окрестностям Туры сначала пешком, а потом, когда обзавелся «окушкой», выезжал чуть подальше, по пробитым в лесу дорогам, насколько позволяла проходимость моей 40-сильной машинешки, или по единственной в Эвенкии дороге федерального значения — 16-километровой трассе Тура-аэропорт Горный. Отъехав подальше, бросал «Оку» на обочине и углублялся в лес в поисках грибов, и конечно же, никогда пустым к машине не возвращался — ведра два грибов, а то и более, обязательно домой увозил.

Все 22 года жизни в Эвенкии в холодильнике и в морозильной камере у нас дома практически круглый год стояли банки с солеными груздями и волнушками, белянками, лежали контейнеры с обжаренными и замороженными маслятами, подберезовиками, подосиновиками, моховиками. Грибы в разном весьма разнообразили наш рацион питания, основанный, кстати, также преимущественно на дарах природы — мясе северного оленя и рыбы из местных водоемов. Но конечно же, не столько гастрономическое пристрастие к грибам гнало меня в лес, сколько азарт охотника, только бескровного.

Поиск грибов это всегда увлекательное и захватывающее занятие, от которого трудно оторваться. Вот уже у тебя, казалось бы, все емкости забиты маслятами и груздями. Но грибы, насколько хватает ваших глаз, видны во мху, траве, под какими-то кустиками, взбугрившимися холмиками грунта там и тут. И они всем своим видом говорят тебе: неужели не заберешь нас, неужели оставишь? Вот и ищешь в машине какие-то дополнительные пакеты, емкости, чтобы не оставить их тут «бедовать», а забрать с собой. Я думаю, это чувство знакомо каждому грибнику.

Правда, походы за грибами в таежной местности чреваты тем, что в пылу их сбора можно было заблудиться или, хуже того, нарваться на косолапого, коих в Эвенкии очень много. На моей памяти в округе от их лап погиб не один грибник, искали и порой не находили заблудившихся. Но истинного грибника ничто не может не остановить. И продолжают тянуться в тайгу, в урман, в лесостепные колки нашей необъятной страны тысячи и тысячи любителей тихой охоты, любителей общения с природой.

Я же, переехав в огромный миллионный Красноярск, отошел от этого дела — теперь за грибами надо ехать черт знает куда, за десятки, а то и сотни километров. Но без грибов не остался — Светлана моя всегда следит за их появлением на ближайшем рынке, и постоянно покупает и носит их домой. А я же, с упоением вдыхая их лесной аромат, могу часами обрабатывать их и заготавливать на предстоящую зиму, чтобы (читай 12-й абзац заново)…

Страсть к грибам — это навсегда.

Будь подобна прекрасному цветку, что слегка распущен, будь подобна терпкому вину, что пьянит, будь подобна сочному персику, что так манит, будь подобна яркой звезде, что освещает путь, будь подобна тёплому морю, что даёт райское наслаждение… Будь подобна, — но не стремись становится полностью подобием. Впитывай, словно губка, эту жизнь, бери от неё всё, что нужно, но никогда не стремись к идеалу — стремись к неповторимости! Имей свой стиль, свою изюминку. Радуйся, что живёшь, видишь солнце, видишь близких, чувствуешь вкус ритма и получаешь от этого восхитительный кайф. Знаешь, что больше всего привлекает мужчину в женщине? Её отличие от всех этих бездушных/силиконовых/гламурных клонов. Непохожесть на других.
Мужчины, как мотыльки, будут слетаться к тебе, сгорая от желания, не из-за приспущенных бретелек и попки, облечённой в стринги, а благодаря твоему необычному шарму. Женщина, имеющая в своём арсенале свою неповторимую фишку, обречена быть счастливой. Непокорная, неприступная и самое главное — настоящая! Наслаждайся всем, что окружает, смейся от души, получай удовольствие от себя: от своего возраста/характера/поступков/распущенных волос. Не жалей ни о чём, проходи мимо мерзости, не слушай сплетни, отпускай прошлое и прощай глупость тех, кто потерял тебя. Пропускай вперёд стадо, бегущих за очередными хайпами. Именно таких, как ты, мужчины хотят, боготоворят, берегут, именно с такими хотят быть. Ты — уникальный, редкий самородок, который обнаруживают, лишь пропустив сквозь сито тонны грязи.