На речке Волхов сахар колотый белеет храмами в воде. Господь склоняет к чаше голову — он за зиму устал седеть: все было белое да тихое, безтравье — чаю не достать. Господь зажмурится — и стих его лучом польется из креста. За чаем разговоров хочется, такая теплота кругом. В сенях большие дети топчутся — она в платке, он босиком, лицо хозяина знакомое, пар остывающей воды.
С ним разговаривает колокол, она расчесывает дым. Белеет сахар, пахнет травами, господня ложечка звенит. Большие дети шли за правдами, но эта правда не винит, не тянет ноша, нет испуга и за проказы не журят. Господь идет на луг — распутывать веселых глупых жеребят.
С ним разговаривает колокол, она расчесывает дым.
На речке Волхов сахар колотый.
Отец, и сын, и дух.
И ты.
отведав горький вкус победы
те кто выигрывал войну
неоднократно признавались
что лучше б выиграли мир
(С)бес
и ты идешь на свет, расплескан и расхристан
пытаясь подобрать пристойный звукоряд
но лето достает своим нудистским диско
и близится рэгтайм слепого сентября
повсюду чистота, экран сменил бумагу
асфальт укрыл пейзаж, и сотня строк не крюк
и армия стихов с нейтрально серым флагом
мечтая взять москву, торопится на юг
москва горит огнем, там вновь олимпиада
все выше, все сильней, все дальше от мечты
любой пример не в счет, любой гешефт оправдан
а скорости растут под гнетом пустоты
и армия уйдет, не заслужив медалей
лишь бородинский хлеб на память, вот и все
ведь ты совсем не торт, и в северные дали
бессмысленный ответ никто не донесет
МИША
Без ружья и снаряженья
И без скатки вещевой,
Вышел сам из окруженья,
Без суда и возраженья
Расстреляли, раз живой.
Так, наверно, было надо,
Если есть указ-закон,
Что вернуться в часть солдату
Можно только целиком.
В самый страшный бестолковый
Первый год большой войны
Ты погиб от пустяковой
Жаркой пули и вины.
Ни на марше, на параде,
Ни на самый высший суд
Над страною славы ради
Твой портрет не пронесут.
Никому до Миши дела
В мире не было и нет.
С фотографии несмело
Смотрит он на белый свет.
Словно вновь ему неловко,
Что нет пенсии вдове,
Что никак опять винтовку
Не найти в густой траве.
Миша, все за всех в ответе,
Всем открыты небеса,
Помолюсь на этом свете,
Глядя в тихие глаза.
8.5.18
Рвутся семейные узы,
рушится связь времён,
уходят в никуда союзы,
люди не помнят имён.
Он шёл по дороге — сутулый и старый,
Бродил вдоль уютных, заросших аллей.
А мимо гуляли влюблённые пары
И плавал по воздуху пух с тополей.
Он шёл, тяжело опираясь на клюшку,
В смешном сюртучке с тех, военных времён,
И кепка скрывала седую макушку
Да взгляд светлых глаз, словно выцветший лён.
Он шёл и смотрел на зелёные дали,
На небо и спящие в нём облака…
И тихо, чуть слышно, звенели медали
На вытертой ткани его сюртука.
По узким аллеям проказливый ветер
Гонял белый пух и листву второпях,
И птицы плескались в фонтанах, как дети,
Да солнце играло в кудрявых ветвях.
И лето вокруг оживлённо галдело.
Шёл люд, от жары обалдевший слегка.
И не было всем ни малейшего дела
До дряхлого, с клюшкой в руке, старика.
А он в одиночестве брёл по дорожке
В смешном сюртучке и линялых штанах.
И жизнь его вся — в стёртом временем прошлом —
В далёких, ещё до войны, временах,
Где так же гуляли влюблённые пары
И плавал по воздуху пух с тополей…
Он — щёголь с военною выправкой бравой,
А взгляд — синий лён из-под чёрных кудрей.
Где так же задиристо били фонтаны
И в парке оркестр гремел, словно гром.
Шёл люд, от жары ошалевший и пьяный,
Да пряталось солнце за зеленью крон.
Всё так же сияли чудесные дали
И клумбы цвели где-то там впереди…
Но не было клюшки и этих медалей,
Что звякают тихо на щуплой груди.
И не было горя (как всё-таки странно!),
Пока не пришла в сорок первом война,
Что всё отняла у того ветерана,
Оставив взамен лишь одни ордена…
Оставив в судьбе (одинокой, постылой)
Потёртые снимки друзей боевых,
И горькие слёзы у братской могилы,
И в праздник Победы — сто грамм фронтовых…
Он шёл по дороге — седой и тщедушный,
Один ковылял средь тенистых аллей.
Стучала клюка — дорогая подружка
И верная спутница старческих дней.
Все глуше музыка души,
все звонче музыка атаки.
Но ты об этом не спеши,
не обмануться бы во мраке:
что звонче музыка атаки,
что глуше музыка души.
Чем громче музыка атаки,
тем слаще мед огней домашних.
И это было только так
в моих скитаниях вчерашних:
тем слаще мед огней домашних,
чем громче музыка атак.
Из глубины ушедших лет
еще вернее, чем когда-то:
чем громче музыка побед,
тем горше каждая утрата.
Еще вернее, чем когда-то,
из глубины ушедших лет.
И это все у нас в крови,
хоть этому не обучались:
чем чище музыка любви,
тем громче музыка печали.
Чем громче музыка печали,
тем выше музыка любви.
Я, как блиндаж партизанский,
травою пророс.
Но, оглянувшись,
очень отчетливо вижу:
падают мальчики,
запнувшись за мину,
как за порог,
наткнувшись на очередь,
будто на ленточку финиша.
Падают мальчики,
руки раскинув просторно,
на чернозем,
от безделья и крови
жирный.
Падают мальчики,
на мягких ладонях которых —
такие прекрасные,
такие длинные
линии
жизни.
СПАСИБО ТЕБЕ, ДЕДА, ЗА ПОБЕДУ!
Мне пять. Плюс-минус. (Разве ж кто-то помнит
Себя в такие юные года?!)
На кухне тарахтит, кряхтя, приёмник,
Скрипит, миры рождая, карандаш.
В дверном проёме тень мелькнула — деда!
Ныряю в мягкий кокон, чтоб вдохнуть
Его тепло. «Ну как ты, непоседа?» —
Смотрю наверх, на ордена, на грудь.
Мне десять. Два банта в упругих косах.
Пахучий май. Сирень в цвету. Жара.
И лента в черно-медную полоску
Как символ, что повержен нами враг.
И деда. Под кустистыми бровями
Горят победным пламенем глаза.
Мой звонкий смех порхает между нами.
«Большая уж совсем ты, егоза!»
Пятнадцать. Сложный возраст. лка. Праздник.
Мелькают над салатами ножи.
И запах мандаринов ноздри дразнит,
Двенадцать скоро — Новый год и жизнь,
Которой суждено было разбиться
О колкие два слова — «Деда нет».
Гвоздика бархатистая в петлице
Потом являлась часто мне во сне.
И каждый май я шлю приветы в небо,
Уносит ветер их на жаркий юг.
Спасибо тебе, деда, за победу!
За жизнь спасибо мирную мою!
Сколько вас, что безвестно лежат,
Не вернувшись из смертного боя,
Тех, кто вынес лишенья и ад,
Небо нам подарив голубое.
Я не знаю всех тягот войны.
Я не видела бомб и разрывы.
То великой России сыны
Жизнь отдали, чтоб были мы живы.
На пропитанном кровью снегу
Под горящие танки бросались,
Но страну не отдали врагу
И Присяге верны оставались.
После боя дрожащей рукой
На листочке помятом писали:
Мам, не плачь. Я остался живой.
Нынче нас для газеты снимали.
Небо чёрное. Грохот и гул.
Под ногами земля запылала
И он смерти навстречу шагнул,
Гимнастерку поправив устало…
Русский воин. Советский солдат.
Пред тобой преклоняю колено
И о вас, что безвестно лежат,
Будет Память людская нетленна.
Сегодня великий и славный день.
Встречайте. Гордитесь. В сердцах храните.
О всех, не пришедших с войны людей
Сегодня с родными поговорите.
Мы помним. И чувство в веках живёт,
О тех, кто ковал на войне Победу.
И тех, кто в тылу. Жизнь была не мёд!
Послушай рассказы ты мудрых дедов.
За мирное небо над головой,
За то, что сегодня живём и дышим,
Вам, тем, подвиг оных в веках живой,
Мы тысячи строчек ещё напишем!!!
9.05.2018
Я не хочу тебя любить, скажу я тихо своей боли, прости, хочу тебя забыть, не вспоминая о пароле.
Я не хочу тебя любить, и разрывает душу в клочья, позволь тебя совсем простить, и отпустить без многоточья.
Я не хочу тебя желать, и верить, что это надолго, не дай же мне тебя обнять, лишь отпусти и успокойся.
Я не могу счастливой быть, осознавая что не рядом, позволь же мне тебя забыть, или оставь всё что не надо.
Я так хочу любимой быть, но к сожаленью, лишь тобою, а ты не хочешь изменить свою судьбу для нас с тобою.
Но я могу свободной быть, без сожалений, без утраты, но как скажи тебя простить, когда в душе одни преграды.
«За кого бы мне выдать свободу,
Не оставшись навеки бесплодной»? -
Синица чирикнула в клетке
С орлом и голодным удавом.
В затемненной оттаявшей кухне,
Где до ночи сидела одна,
Я тогда тосковала по кукле
Так, как будто живая она.
Я мечтала… Но мама сменяла
Нашу куклу-красотку в пути
На кусок драгоценного сала,
Чтоб живою меня довезти.
Нам твердили: «Да вы экономьте!»
Наша порция так уж мала,
Что, впиваясь в заветренный ломтик,
Я бы разу куснуть не дала
Никому.
Стала жадной, голодной
В шесть неполных девчоночьих лет,
Но за куклу дала б что угодно,
Даже карточки, даже на хлеб.
А подарок-то был наготове:
Что взяла, то вернула война.
Куклу дочки, убитой во Львове,
Подарила мне тетя одна.
Я спала с ней, с собою носила,
Прижимала ей сахар к зубам.
Я шептала, что кукла красива —
Никому ни за что не отдам!
Только лучше бы мне не ручаться…
Пристань. Зелень еловых пучков.
Мы встречали детей-ленинградцев.
Невесомых, как пух, старичков.
Помню девочку — пальцы опухли,
Вся прозрачная, точно слюда, —
Потянулась к моргающей кукле
И взяла у меня навсегда.
Победа… Победа… Победа…
Оставим восторги вечерним салютам
А утром, еще до парадов,
У братсих могил — помолчим…
О, как же она быстротечна,
Светла, и торжественна и величава
Минута молчания эта…
Душа, лишь, от боли, кричит…
Постой же с главой обнажённой,
Не страшно, что дождь, или ветер,
Зажги в своём сердце ты «память-лампаду»,
Пусть вечным огнём, там, горит…
Но ты, приходи на поклон не один,
С собой веди сына и дочь,
А после, и внуков с собой приводи,
Чтоб эхо суровых военных годин
И их волновали до самых седин,
Так, чтобы, дышать — невмочь,
Ведь, подвигу павших забвения нет,
А вечный огонь — он сердец наших свет,
Светить ему ВЕЧНО — и ночью, днем,
Приветствуя мирный рассвет…
А после, парад, а после — салют,
И мирного дома знакомый уют.
Застолье, что тянется, вплоть, до утра,
И павшим, и выжившим — слава ! Ура!
Храни землю нашу от горя и бед
Великой Победы немеркнущий свет!