Цитаты на тему «Боль»

Опять просыпаюсь от приступа удушья. Привычным движением нащупываю ингалятор — вдох. Кашель. Вдох. Нет, не вдох. Попытка. И снова кашель, будто все псы твои внутренние, сидящие на цепи, одновременно залаяли. Вдох. Р-р-р-р. Заткнитесь. Слёзы из глаз неровно стекают по щеке и на подбородок. Вдох. Псы успокаиваются и, звеня цепями, укладываются снова поспать, до следующего раза…
Вдох. Выдох.
У тебя снова была попытка задушить меня? Столько лет живем вместе, столько я отдавал тебе себя, ломал себя для тебя. И это твоя благодарность? Вдох. Выдох. Уходи. Я больше не намерен терпеть твои издёвки. Вдох. Уходи от меня, Боль. Я тебе изменил, Боль: взял и все простил…
Теперь нет тебе места в моем сердце. Туда переезжает Прощение. Оно сказало, что к нему часто в гости приходит Счастье. Вдох. Выдох.
Я остаюсь… улыбаться.

Говорю ему: «Может встретимся?
Я уже не могу без тебя!»
Он ругает меня и бесится:
«Нам встречаться с тобой нельзя!»

Говорю ему: «Сделай визу!
Или пропуск организуй!»
Он в ответ: «Я с тобой… Я близко…
Не дави меня на слезу!»

Говорю ему, повторяю вновь:
«Умоляю! Давай весной!»
Он в ответ, строго хмуря бровь:
«Хватит! Брось говорить со мной!»

Говорю ему: «Хорошо.Пусть так.
Но прошу, ты хотя бы снись!»
Он в ответ: «Любимая, я не в тех местах…
Так что зубы стиснула и смирись!

Видеть тебя здесь, скоро, не хочу.
Небеса не лучшее место для свиданий.
Дочку береги! Я по вам грущу…
И надеюсь небо встречу не подарит.»

Порой жизнь бьет очень больно — хлыстом с размаху да прямо по сердцу. А ты стоишь и улыбаешься ей, потому что если не улыбаться, просто сдохнешь от боли. Улыбка прикрывает всё, даже внезапно открывшееся предательство человека, которого долгие годы ты считал близким и самым преданным на свете, смерть любимого питомца, отказ от тебя друга детства из-за нелепого недоразумения и невозможности доказать свою невиновность, известие о тяжелой болезни. Ты улыбаешься миру, хотя тебе так хочется крикнуть ему: «Что ж ты со мной делаешь, гад? !» Но ты знаешь, что получишь в ответ тишину. И поэтому молча и совершенно нелепо растягиваешь губы в улыбке. А Бог тем временем, плачет по тебе…

Мне нравятся эти успешные (речь не о деньгах) женщины, которые умудряются вставать с колен, с детьми под мышкой, после ножа в спину. Там где рвется неожиданного, как бы невзначай. Джинсовая куртка встречается с голодным лезвием предательства и рвется. (конечно, все спланировано, предательство — это холодный расчет, а не выпавшая zero на рулетке). А с ней ранится то, что под ней, а потом там очень болит. А после нужно долго стараться не злиться, не проклинать и суметь простить. В отличие от женщин и это не проходит… Говорят, женщины подобно кошкам, у них помимо грации и нежности, те же, девять жизней, а я говорю: «У женщин больше девяти жизней!» Она сколько раз упадет, столько и поднимется. Потому что у нее дети, потому что у нее так много всего, ради чего нужно вставать и двигаться дальше. Первое время выжимая с себя это желание, а позже, она сменяет поникшие уголки губ на улыбку и одев любимые туфли, кинув в сумочку новую помаду, снова готова хоть в бой. Женщин бьёт жизнь больнее, потому что происходит это как правило от любимых рук, которым она некогда доверяла. Но она не перестает верить в их силу, пусть уже совсем других рук, других глаз, но она им верит. Будто никто не рвалась ее душа и она не знала острия холодного клинка, что некогда рвал ей ее безжалостно. Мне нравится этот успех над болью, над предательством, когда каждая, некогда слабая, перестала плакать и стала сильной. Мне интересны они как личности, как бойцы, как те, кто оказались сильнее тех, кто считается их сильнее. Ведь для новой жизни, им нужно всего ничего: любимые туфли и новая помада в сумочке. Это не кошки, это целый космос в каждой из них, когда жизней в них, как звезд во Вселенной.

На чёрной злой полосе
Я вновь напишу как будто:
Я буду счастливей всех,
Я буду счастливой, буду.

Сквозь выстрелы колких фраз
Шепчу я врагам: прощаю.
Я буду счастливей вас,
Я это вам обещаю.

На крыльях земных своих
Я штопаю снова рану.
Я стану счастливей их,
Я стану счастливой, стану.

Не шлите мне боль в словах
И злое своё проклятье.
Я выпущу вволю страх
Из места, где будет счастье.

И пусть в ледяной мечте
Стоптали ногами солнце.
Я буду счастливей тех,
Над болью кто так смеётся.

Не смейтесь в мой горький час
Злораднее и шутливей.
Я буду счастливей вас,
Всех тех, кто меня счастливей.

Спасибо за стимул вам.
Шью крылья свои покуда,
Пишу я на них слова:
Я буду счастливой, буду.

Калинаускайте Мария

мамочка, мы повзрослели за девять дней.
роли твои как важнейшую часть наследства
без обвинений и склок разделили с ней:
все пополам — это лучший урок из детства.

мамочка, помнишь, читая мои стихи,
ты говорила, что все на один мотив и
слишком трагичны. а я вот гляжу в архив:
где там трагизм, если все оставались живы?!! здесь же — трагедия, как распростертый флаг
неистребимой и неотвратимой силы:
в чашке без чая, в завешенных зеркалах
и в тишине так истошно невыносимой.

строки пресыщены, но вместе с тем пусты —
не поместить в них всей боли, всех слез, всей веры.
это синдром поэтической немоты:
чувств слишком много для заданного размера.

Порой бросаются обидными словами, не думая о том, что боль причиняют. А боль, она живая… Пройдя сквозь душу в сердце, может захлопнуть дверцу.

Больно по-живому резать тонкую нить

Правда освобождает, отрезвляет. Она может сделать больно, но потом вы скажете ей спасибо.

А раны свои от чужих береги,
Поскольку, лишь станут они зарастать,
Как кто-нибудь (из побуждений благих)
Сочтет себя вправе их поковырять.

я так не скучал много лет, и прости меня, но
из цепи на сердце с тобой выпадает звено,
мы пляшем над пропастью и улыбаемся солнцу.
и ты далеко, но так близко,
и мне все равно,
как больно оно разобьется.

я так не скучал много лет, и прости, что слова,
которых на строчки о чувствах хватает едва,
так мало меняют при нашем нелегком раскладе.
я даже не знаю, болит ли твоя голова,
я даже не знаю, болят ли стихами тетради.

я так не скучал много лет, и так страшно признать,
что больше всего я боюсь никогда не понять
сюжеты твоей головы и ее переулки,
боюсь не увидеть тебя,
не поднять,
не обнять.
я знаю, на вашем вокзале иные окурки,
ведь я не дышал много лет, и так странно внутри,
когда начинаешь рыдать у любимой двери,
и что-то в груди разрывается тысячей герцев.

пока ты не рядом, я просто прошу — говори,
чтоб я мог словами согреться.

Историю услышал я про сына и отца.
Попробую вам рассказать до самого конца.
Жила семья, отец и мать, сынишка-малышок.
А денег было не амбар — на жизнь совсем чуток.
Пришлось уехать в глушь страны, другой купили дом,
Попроще туфли и штаны, а транспорт вовсе хром.
Капот его был дыроват, шатались дверцы, руль.
Но кто же в этом виноват?
Поселок был далековат-
Пешком идти нельзя никак,
А денег в семье «нуль».
И каждый день отец латал старинное авто.
А рядом сын всегда стоял, смотрел на это всё:
Как папа, взявши молоток, снимал ненужный слой,
Замазывал и красил вновь автобус дряхлый свой.
Трудился каждый божий день — он уставал всегда.
Чтоб утром среди деревень вновь ездила семья.
Однажды, папин молоток взял сын и стал стучать.
Ремонт, что папа сделать смог, сынок сумел помять.
Так несмышленый мальчуган лишь подражал отцу.
Он просто папе помогал и думал: «Я расту!»
Увидев, папа зашипел (он так устал латать)
«Когда же ты, малец, успел весь труд мой поломать?»
Вмиг ярости и злобных слов обрушена стена —
Свой гнев отец сдержать не смог — по пальцам бил сынка!
Хлестнул свирепо молотком — по левой, правой — бац!
Сын крикнул, пал в траву ничком — кровь брызнула на «плац».
В висках отца набат звучит: «В больницу! Срочно! Едь!»
Мать в слезы, сын ревет навзрыд… а ручки сына — плеть.
В дороге мальчик не кричал, хотя боль, как штыки.
В бессилии тихо лишь стонал: «Па-а-ап, бо-о-льно паль-чи-ки».
Рука отцова тяжела в тот черный день была.
Он кисти сыну разломал… и жизнь из них ушла.
Два доктора в больнице той пытались их спасти.
Но не осталось ни одной у мальчика кисти.
Обратный ход автобус дал — ком в горле стал. «Подлец!» —
Себя так папа проклинал, винил, — «Плохой отец!».
Обрубки сына вёз домой в бинтах, без кистей рук,
Скорбел, рыдал своей душой: «Какой я сыну друг?»
Не мог в глаза ему глядеть. А мальчик мирно спал.
Он от наркоза отходил, проснувшись, прошептал:
«А скоро, папа, отрастут, у меня ручки, а?»
Молчал отец, что мог сказать? Здесь правда лишь одна.
«О Боже, что я натворил!» — рыдал, оставшись сед.
В слезах расплылись фонари от гнева, как послед.

Смотрел на ручки весь маршрут в доверии малышок.
И сам себе шептал урок — так, еле слышный голосок:

«Ког-да вновь ру-чки от-рас-тут…нель-зя-а-а … брать молоток…

Есть вещи, которые стоят боли в сердце…

Острый язык режет по живому сердцу.
- иz -

я успокаивать не буду…
и рядом с вами вместе ныть…
бывают каждому минуты,
считающие жизни нить…

и если вам хреново очень…
не знаете, куда девать…
сходите в хоспис детских глаз
где онкология… сжигает жизни,

они то верят очень… в вас…