Цитаты на тему «Война»

1

Шла великая война,
Русь слезу роняла.
Но на фронт пришла она,
Ужаса не знала.

Всё, что будет, так сказать,
Было лишь в тумане.
Очень трудно воевать
Женщине с врагами.

2

Но у правды малый век,
Если без утайки.
Одержали немцы верх—
Гибель партизанке.

Так сгубили палачи
Сердце молодое.
Смерть пришла не без причин,
Нас спасала Зоя.

29 ноября 1941 г. в 10:30 утра Космодемьянскую вывели на улицу, где уже была сооружена виселица; на грудь ей повесили табличку с надписью на русском и немецком языках: «Поджигатель домов».
После долгих пыток и мытарств—девушка погибла. На следующий день немцы отдали распоряжение убрать виселицу, и тело было похоронено местными жителями за околицей деревни. Впоследствии Космодемьянская была перезахоронена на Новодевичьем кладбище в Москве. Теперь она покоится рядом с матерью и братом.

Из тридцати пяти лет работы акушеркой, два года я провела как узница женского концентрационного лагеря Освенцим-Бжезинка, продолжая выполнять свой профессиональный долг.

Среди огромного количества женщин, доставлявшихся туда, было много беременных. Функции акушерки я выполняла там поочередно в трех бараках, которые были построены из досок, со множеством щелей, прогрызенных крысами. Внутри барака с обеих сторон возвышались трехэтажные койки.

На каждой из них должны были поместиться три или четыре женщины — на грязных соломенных матрасах. Было жестко, потому что солома давно стерлась в пыль, и больные женщины лежали почти на голых досках, к тому же не гладких, а с сучками, натиравшими тело и кости.

Посередине, вдоль барака, тянулась печь, построенная из кирпича, с топками по краям. Она была единственным местом для принятия родов, так как другого сооружения для этой цели не было. Топили печь лишь несколько раз в году. Поэтому донимал холод, мучительный, пронизывающий, особенно зимой, когда с крыши свисали длинные сосульки.

О необходимой для роженицы и ребенка воде я должна была заботиться сама, но для того чтобы принести одно ведро воды, надо было потратить не меньше двадцати минут. В этих условиях судьба рожениц была плачевной, а роль акушерки — необычайно трудной: никаких асептических средств, никаких перевязочных материалов. Сначала я была предоставлена сама себе; в случаях осложнений, требующих вмешательства врача-специалиста, например, при отделении плаценты вручную, я должна была действовать сама.

Немецкие лагерные врачи — Роде, Кениг и Менгеле — не могли запятнать своего призвания врача, оказывая помощь представителям другой национальности, поэтому взывать к их помощи я не имела права. Позже я несколько раз пользовалась помощью польской женщины-врача, Ирены Конечной, работавшей в соседнем отделении.

А когда я сама заболела сыпным тифом, большую помощь мне оказала врач Ирена Бялувна, заботливо ухаживавшая за мной и за моими больными. О работе врачей в Освенциме не буду упоминать, так как-то, что я наблюдала, превышает мои возможности выразить словами величие призвания врача и героически выполненного долга.

Подвиг врачей и их самоотверженность запечатлелись в сердцах тех, кто никогда уже об этом не сможет рассказать, потому что они приняли мученическую смерть в неволе. Врач в Освенциме боролся за жизнь приговоренных к смерти, отдавая свою собственную жизнь. Он имел в своем распоряжении лишь несколько пачек аспирина и огромное сердце.

Там врач работал не ради славы, чести или удовлетворения профессиональных амбиций. Для него существовал только долг врача — спасать жизнь в любой ситуации. Количество принятых мной родов превышало 3000. Несмотря на невыносимую грязь, червей, крыс, инфекционные болезни, отсутствие воды и другие ужасы, которые невозможно передать, там происходило что-то необыкновенное.

Однажды эсэсовский врач приказал мне составить отчет о заражениях в процессе родов и смертельных исходах среди матерей и новорожденных детей. Я ответила, что не имела ни одного смертельного исхода ни среди матерей, ни среди детей. Врач посмотрел на меня с недоверием. Сказал, что даже усовершенствованные клиники немецких университетов не могут похвастаться таким успехом.

В его глазах я прочитала гнев и зависть. Возможно, до предела истощенные организмы были слишком бесполезной пищей для бактерий. Женщина, готовящаяся к родам, вынуждена была долгое время отказывать себе в пайке хлеба, за который могла достать себе простыню. Эту простыню она разрывала на лоскуты, которые могли служить пеленками для малыша.

Стирка пеленок вызывала много трудностей, особенно из-за строгого запрета покидать барак, а также невозможности свободно делать что-либо внутри него. Выстиранные пеленки роженицы сушили на собственном теле. До мая 1943 года все дети, родившиеся в освенцимском лагере, зверским способом умерщвлялись: их топили в бочонке.

Это делали медсестры Клара и Пфани. Первая была акушеркой по профессии и попала в лагерь за детоубийство. Поэтому она была лишена права работать по специальности. Ей было поручено делать то, для чего она была более пригодна. Также ей была доверена руководящая должность старосты барака. Для помощи к ней была приставлена немецкая уличная девка Пфани.

После каждых родов из комнаты этих женщин до рожениц доносилось громкое бульканье и плеск воды. Вскоре после этого роженица могла увидеть тело своего ребенка, выброшенное из барака и разрываемое крысами. В мае 1943 года положение некоторых детей изменилось. Голубоглазых и светловолосых детей отнимали у матерей и отправляли в Германию с целью денационализации.

Пронзительный плач матерей провожал увозимых малышей. Пока ребенок оставался с матерью, само материнство было лучом надежды. Разлука была страшной. Еврейских детей продолжали топить с беспощадной жестокостью. Не было речи о том, чтобы спрятать еврейского ребенка или скрыть его среди нееврейских детей. Клара и Пфани попеременно внимательно следили за еврейскими женщинами во время родов.

Рожденного ребенка татуировали номером матери, топили в бочонке и выбрасывали из барака. Судьба остальных детей была еще хуже: они умирали медленной голодной смертью. Их кожа становилась тонкой, словно пергаментной, сквозь нее просвечивали сухожилия, кровеносные сосуды и кости. Дольше всех держались за жизнь советские дети; из Советского Союза было около 50% узниц.

Среди многих пережитых там трагедий особенно живо запомнилась мне история женщины из Вильно, отправленной в Освенцим за помощь партизанам. Сразу после того, как она родила ребенка, кто-то из охраны выкрикнул ее номер (заключенных в лагере вызывали по номерам). Я пошла, чтобы объяснить ее ситуацию, но это не помогало, а только вызвало гнев. Я поняла, что ее вызывают в крематорий.

Она завернула ребенка в грязную бумагу и прижала к груди… Ее губы беззвучно шевелились — видимо, она хотела спеть малышу песенку, как это иногда делали матери, напевая своим младенцам колыбельные, чтобы утешить их в мучительный холод и голод и смягчить их горькую долю. Но у этой женщины не было сил… она не могла издать ни звука — только большие слезы текли из-под век, стекали по ее необыкновенно бледным щекам, падая на головку маленького приговоренного.

Что было более трагичным, трудно сказать — переживание смерти младенца, гибнущего на глазах матери, или смерть матери, в сознании которой остается ее живой ребенок, брошенный на произвол судьбы. Среди этих кошмарных воспоминаний в моем сознании мелькает одна мысль, один лейтмотив. Все дети родились живыми. Их целью была жизнь! Пережило лагерь едва ли тридцать из них.

Несколько сотен детей было вывезено в Германию для денационализации, свыше 1500 были утоплены Кларой и Пфани, более 1000 детей умерло от голода и холода (эти приблизительные данные не включают период до конца апреля 1943 года). У меня до сих пор не было возможности передать Службе Здоровья свой акушерский рапорт из Освенцима.

Передаю его сейчас во имя тех, которые не могут ничего сказать миру о зле, причиненном им, во имя матери и ребенка. Если в моем Отечестве, несмотря на печальный опыт войны, могут возникнуть тенденции, направленные против жизни, то — я надеюсь на голос всех акушеров, всех настоящих матерей и отцов, всех порядочных граждан в защиту жизни и прав ребенка. В концентрационном лагере все дети — вопреки ожиданиям — рождались живыми, красивыми, пухленькими.

Природа, противостоящая ненависти, сражалась за свои права упорно, находя неведомые жизненные резервы. Природа является учителем акушера. Он вместе с природой борется за жизнь и вместе с ней провозглашает прекраснейшую вещь на свете — улыбку ребенка.

Позже ей был поставлен памятник в Церкви Святой Анны около Варшавы.

Станислава Лещинска польская акушерка, узница Освенцима

Война-это трагедия, и когда она закончится, сам черт знает…

Скольких ещё заберёт она… Твоих детей. не твоя война?

Воевать мы не готовы
И на русских нет вины.
Только сИроты и вдовы
Остаются от войны.
***
Атак жутких эпизоды
Страшно видеть самому.
И в любое время года
Не хочу совсем войну.

Стояли тихие зори.
Над страной большое горе.
Девчёнки на фронт уходили.
Девчёнки себя погубили.

Вступили дружно в смертный бой.
Все пять погибли до одной.
И плачет горько старшина.
Вновь юных прибрала война.

1

К морю часто приходила,
Там где мощная волна.
Ведь которого любила,
У неё взяла война.

Оттого слезинка льётся
По печальному лицу.
Ну, когда же он вернётся,
Так рыдает по бойцу.

2

И хранит большой горе,
Неутешный, горький плач.
Пролетит он через море,
Защитит от неудач.

И поможет он солдату,
Храбро кто ступает в бой.
Будет он ему в награду,
Знай, любимая с тобой!

Ты молча поднимешь, опять опустошишь стакан,
За тех кто умер и за тех кого ты убивал,
Веря, что его содержимое станет бальзамом для ран,
За поседевшую мать, за отца, что тогда тебя отмолил,
Каждую ночь ты слышишь стоны тех, кто читали Коран,
Они умирали за свободу, тогда ты этого не понимал,
Тогда ты их называл одним словом «душман »,
Ты тогда сражался за идею и вопросов себе не задавал,
ты тогда верил, чтобы в мире был мир, как он первоздан
Война что-то решит, война где не один человек пал.
Но, был ли без войны в мире день хоть один?
Тебе было страшно, но ты тщательно скрывал,
Нужно идти воевать… ты должен,
Ты бездумно долг отдавал, ты тогда не знал,
Что инвалидом ты будешь государством предан,
Что забудут те, за кого ты свою душу рвал,
Внезапно ушедшей молодостью будешь родине отдан…
Только прав был Брежнев, он тогда правду сказал…
Про участие наших воиск, он словно знал,
-Они могут нанести вред в первую очередь им, а не только нам…
В войне победителей нет… а у русских солдат в душах кровью написано -мы сражались за Афганистан.

На Федюнинских холмах тишина над Малаховым курганом сны
Словно не было войны, но война похоронена на дне тишины
И казалось бы всему вышел срок тридцать лет менялась в море вода
А как выйдешь как шагнешь за порог и от маков не уйти никуда
Маки маки красные маки горькая память земли неужели вам снятся атаки неужели вам снятся атаки тех кто с этих холмов не пришли

Над Сапун-горой цветут тополя над Сапун-горой летят журавли, но плывут из края в край по полям эти маки маки совесть земли
И казалось бы ну что в том за страсть
Тридцать лет они пылают в траве
Ах как хочется в те травы упасть в красных маках полежать на земле

Достану однажды из шкафа
Старинный, семейный альбом.
На фото в тельняшке мой папа
Стоит на посту боевом.

Погиб он, спасая Россию,
Сражаясь с фашистской ордой.
Он пал благородно, красиво,
Он был очень юн, молодой.

И фото лихого солдата,
Теперь я навек сохраню.
Как он сохранил мир когда-то,
Как он отстоял Русь свою.

В сорок первом у Крюково, лютой зимой,
Защищая страну, ты погиб под Москвой.
Свою жизнь положив за Отчизну свою,
Ты Победу ковал в том неравном бою!

Это был твой рубеж, неизвестный солдат,
Ты не дрогнул, когда пал от пули комбат.
Бил врага, ненавидя, вцепившись в приклад-
За спиною столица, ни шагу назад!

И когда ты остался на поле лежать,
Где-то в дальнем селе горько плакала мать.
В том далёком, любимом тобою, краю
Рассказало ей сердце про гибель твою.

Лишь спустя много лет, в честь Победного дня
У кремлёвской стены похоронят тебя.
И печально вдали заиграет гармонь,
У Могилы твоей будет Вечный огонь.

На седой голове поправляя платок,
Скажет тихо старушка: «Ну, здравствуй, сынок».
Наклонившись, руками гранит теребя,
Будет, слёзы роняя, шептать: «Всё не зря»…

Я не был ещё на войне,
В сражении не был.
В свободной родился стране,
Где чистое небо.

Я не был ещё на войне,
Не слышал я взрыва.
Кто был, так хочется мне—
Сказать им: «Спасибо!»

Я не был ещё на войне,
Лишь волею судеб.
Пускай же, пускай на земле
Таких войн не будет.

Подхожу к зданию, открываю дверь и чувствую, как что-то холодное упирается мне в грудь, вижу человека, его горящие как у быка глаза, всё остальное потонуло во мраке. Выстрел. Потом вижу: всё белым-бело, как от снега, передо мной чья-то рука… сестра милосердия и доктор. Спасён.
Промежуток в четыре секунды навсегда отпечатался в моей памяти. Обнаружилось, что выстрел сделал именно я. Тот человек успел зацепить меня штыком. И глаза его были наполнены в большей степени страхом, чем злобой. Приученный к подавлению всякой жалости к врагу, я всё же чувствовал её в своём сердце, продолжавшемся биться, тогда, как врага уже не было.
Так кончалась война. Долгожданная весна перешла в не менее долгожданное лето вместе с переменами, своими горестями и радостями, проблемами и перспективами. Жизнь заиграла новыми красками.

Фаллическии символизм кинжала баллок также отражается и в способе ношения его воинами — спереди на поясе.

Отступление от Вуотты,
Полыхающие дома…
На земле сидел без заботы
Человек, сошедший с ума.

Мир не стоил его вниманья
И навеки отхлынул страх,
И улыбка всепониманья
На его блуждала губах.

Он молчал, как безмолвный Будда,
Все сомненья швырнув на дно, —
Это нам было очень худо,
А ему уже — все равно.

Было жаль того человека,
В ночь ушедшего дотемна, —
Не мертвец был и не калека,
Только душу взяла война.