Роберт Рождественский - цитаты и высказывания

За датою-дата
Простой человеческий путь…
Все больше
«Когда-то»
Все меньше
«Когда-нибудь»

Погода внезапна,
но к людям, как прежде, добра
Все крохотней
«Завтра»
И все необъятней
«Вчера».

Найти бы опору
для этой предзимней поры
Как долго мы —
в гору.
За что же так быстро —
с горы?!

Остаток терпенья
колотится в левом боку
Все реже
«Успею».
И все невозможней
«Смогу».

Роберт Рождественский

Не хочу я об этом писать, не хочу.
Не умею я
к мертвым друзьям привыкать!
Словно в черную дверь
кулаками стучу.
Словно собственный крик
Не могу отыскать…
Ах, каким был живым он!
Каким молодым!
Как легко
снизошел он со сцены в молву.
Так ушел,
будто славы мерцающий дым
тихо обнял его
и унес
в синеву…
Ах, как он улыбался…
«Все надо уметь!..»
Ах, как он улыбался…
И ужас берет,
что на эту —
такую нежданную —
смерть
продавались билеты
за месяц вперед…
Не про то я сегодня,
совсем не про то!..
Но в театре и в жизни
зияют места.
Их уже не займет
никогда и никто.

Над головой
созвездия мигают.
И руки сами тянутся
к огню…

Как страшно мне,
что люди привыкают,
открыв глаза,
не удивляться дню!
Существовать.
Не убегать за сказкой.
И уходить,
как в монастырь,
в стихи…
Ловить Жар-птицу
для жаркого
с кашей.
А Золотую рыбку —
для ухи.

Это женское уменье,

Словно тыщу лет назад,

Странно и одновременно

Ждать, молить и ускользать.

-———————

Быть собой, не повторяясь.

Верить в клятвы, не шутя.

Приближаться, отдаляясь.

Оставаться, уходя.

-———————

..
Я верующим был.
Почти с рожденья
я верил с удивлённым наслажденьем
в счастливый свет
домов многооконных…

Весь город был в портретах,
как в иконах.
И крёстные ходы —
… порайонно —
несли
свои хоругви и знамёна…

А я писал, от радости шалея,
о том, как мудро смотрят с Мавзолея
на нас вожди «особого закала»
(Я мало знал.
И это помогало.)

Я усомниться в вере
не пытался.
Стихи прошли.
А стыд за них
… остался.

В поисках счастья, работы, гражданства
странный обычай
в России возник:
детям
у нас надоело рождаться, —
верят, что мы проживём
и без них.

Я, как блиндаж партизанский,
травою пророс.
Но, оглянувшись,
очень отчетливо вижу:
падают мальчики,
запнувшись за мину,
как за порог,
наткнувшись на очередь,
будто на ленточку финиша.
Падают мальчики,
руки раскинув просторно,
на чернозем,
от безделья и крови
жирный.
Падают мальчики,
на мягких ладонях которых —
такие прекрасные,
такие длинные
линии
жизни.

Задохнулись канонады,
В мире тишина,
На большой земле однажды
Кончилась война.
Будем жить, встречать рассветы,
Верить и любить.
Только не забыть бы это,
Не забыть бы это,
Лишь бы не забыть!

Как всходило солнце в гари
И кружилась мгла,
А в реке меж берегами
Кровь-вода текла.
Были черными березы,
Долгими года.
Были выплаканы слезы,
Выплаканы слезы,
Жаль, не навсегда.

Задохнулись канонады,
В мире тишина,
На большой земле однажды
Кончилась война.
Будем жить, встречать рассветы,
Верить и любить.
Только не забыть бы это,
Не забыть бы это,
Лишь бы не забыть!

Роберт Рождественский

Вдали от всех, я говорю со всеми…

У разоренного стола
сидишь — немая, как скала.
Ты — около. И ты ушла…
О чем ты думаешь?
Судьбою соединены
мы — две планеты. Две страны.
Два грохота. Две тишины…
О чем ты думаешь?

Так близко, что в глазах рябит.
Так цепко, что нельзя забыть.
Так долго, что не может быть!..
О чем ты думаешь?

Крадется сумрак по стене.
А я ворочаюсь во сне.
Хочу, чтобы приснилось мне,
О чем ты думаешь.
Но — опрокинутся года.
Подернутся хрустинкой льда.
Я не узнаю никогда,
О чем ты думаешь.

Так близко, что в глазах рябит.
Так цепко, что нельзя забыть.
Так долго, что не может быть!..
О чем ты думаешь?

Колыхался меж дверей
страх от крика воющего: «Няня!..
Нянечка, скорей!..
Дайте обезболивающего!..
Дайте!!.»
И больной замолк…
Вечером сердешного
провезли тихонько в морг —
странного,
нездешнего…
Делают ученый вид
депутаты спорящие…
А вокруг
страна вопит:
«Дайте обезболивающего!..»
«Дайте обезболивающего!..»
«Дайте…»

Время помнить наступило…
Кажется сегодня мне,
что у нас с тобою
было
две страны
в одной стране.
Первая страна
вставала
на виду у всей Земли.
Радостно рапортовала!..


А вторую
вдаль везли.
Вмиг
перерубались корни.
Поезд
мчался по полям.
И у всех, кто есть в вагоне, -
«сто шестнадцать
пополам»
Поселяли их навечно
там,
где длинная зима,
за «колючкою»,
у речки
под названьем Колыма…


Первая страна
мужала,
славен был ее успех.
И она уже
летала
дальше всех
и выше всех!
К полюсу тропу
торила.
Самой сильною
слыла.
Конституция
царила!
Демократия
цвела!..


А вторая
в днях предгрозных,
вбитая в тюремный пол,
так
кричала на допросах,
так,
что слышно до сих пор!
Пьяною была от пыток.
И насквозь -
темным-темна.
Не сочтешь
ее убитых…


Ну, а первая страна
выплавляла сталь досрочно,
строила:
скорей!
скорей!


Песни пела,
зная точно:
«Завтра
будет веселей!..»
Вся - в расцвете,
вся -
в зените
нескончаемой весны…


Как же мне
соединить их
в сердце -
эти две страны?


Родных.

Приходит врач, на воробья похожий,
и прыгает смешно перед постелью.
И клювиком выстукивает грудь.
И маленькими крылышками машет.
- Ну, как дела? -
чирикает привычно. -
Есть жалобы?.. -
Я отвечаю:
- Есть.
Есть жалобы.
Есть очень много жалоб…
Вот, - говорю, -
не прыгал с парашютом…
Вот, - говорю, -
на лошади не ездил…
По проволоке в цирке не ходил…
Он морщится:
- Да бросьте вы!
Не надо!
Ведь я серьезно…
- Я серьезно тоже.
Послушайте, великолепный доктор:
когда-то в Омске
у большой реки
мальчишка жил,
затравленный войною…
Он так мечтал о небе -
синем-синем!
О невозможно белом парашюте,
качающемся
в теплой тишине…
Еще мечтал он
о ночных погонях!
О странном,
древнем ощущенье скачки,
когда подпрыгивает сердце к горлу
и ноги прирастают к стременам!..
Он цирк любил.
И в нем -
не акробатов,
не клоунов,
не львов, больших и грустных,
а девочку,
шагающую мягко
по воздуху,
спрессованному в нить.
О, как он после представлений клялся:
‘Я научусь!
И я пойду за нею!..'
Вы скажете:
- Но это все наивно… -
Да-да, конечно.
Это все наивно.
Мы -
взрослые -
мечтаем по-другому
и о другом…
Мечта приходит к нам
еще неосязаемой,
неясной,
невидимой,
неназванной, как правнук.
И остается в нас до исполненья.
Или до смерти.
Это все равно.
Мы без мечты немыслимы.
Бессильны.
Но если исполняется она,
за ней - как ослепление -
другая!..
Исполнилось лишь самое начало.
Любовь исполнилась
и крик ребенка.
Исполнились друзья,
дороги,
дали.
Не все дороги
и не все друзья, -
я это понимаю!..
Только где-то
живут мечты -
наивные, смешные, -
с которых мы и начали мечтать.
Они нам в спины смотрят долго-долго -
вдруг обернемся
и ‘спасибо!' скажем.
Рукой взмахнем:
- Счастливо!..
Оставайтесь…
Простите за измену.
Мы спешим… -
Но, может, это даже не измена?!
…А доктор
собирает чемоданчик.
Молчит и улыбается по-птичьи.
Уходит.
И уже у самой двери
он тихо говорит:
- А я мечтал…
давно когда-то…
вырастить
овчарку…
А после
подарить погранзаставе…
И не успел… -
Действительно, смешно.

Будь, пожалуйста,
послабее.
будь,
пожалуйста.
и тогда подарю тебе я
чудо
запросто.
и тогда я вымахну -
вырасту,
стану особенным.
из горящего дома вынесу
тебя,
сонную.
я решусь на все неизвестное,
на все безрассудное, -
в море брошусь,
густое,
зловещее, -
и спасу тебя!..
это будет
сердцем велено мне,
сердцем велено…
но ведь ты же
сильнее меня,
сильней
и уверенней!
ты сама готова спасти других
от уныния тяжкого.
ты сама не боишься ни свиста пурги,
ни огня хрустящего.
не заблудишься,
не утонешь,
зла не накопишь.
не заплачешь
и не застонешь,
если захочешь.
станешь плавной
и станешь ветреной,
если захочешь…
мне с тобою -
такой уверенной -
трудно
очень.

хоть нарочно,
хоть на мгновенье, -
я прошу,
робея, -
помоги мне в себя поверить,
стань
слабее.

1962.

Вдруг на бегу остановиться,
Так,
будто пропасть на пути.
‘Меня не будет…' -
удивиться.
И по слогам произнести:
‘Ме-ня не бу-дет…'
Мне б хотелось
не огорчать родных людей.
Но я уйду.
Исчезну.
Денусь.
Меня не будет…
Будет день,
настоенный на птичьих криках.
И в окна, как весны глоток,
весь в золотых, сквозных пылинках,
ворвется
солнечный поток!..
Просыплются дожди в траву
и новую траву разбудят.
Ау! - послышится -
Ау-уу!..
Не отзовусь.
Меня не будет.

Не печалься о сыне,
Злую долю кляня,
По бурлящей России
Он торопит коня.

Громыхает гражданская война
От темна до темна,
Много в поле тропинок,
Только правда одна.

Бьют свинцовые ливни,
Нам пророчат беду,
Мы на плечи взвалили
И войну и нужду.

Что ж, над нашей судьбою неспроста
Пламенеет звезда.
Мы ей жизнью клянемся
Навсегда, навсегда.

И над степью зловещей
Ворон пусть не кружит,
Мы ведь целую вечность
Собираемся жить.

Если снова над миром грянет гром,
Небо вспыхнет огнем,
Вы нам только шепните,
Мы на помощь придем.

1966