Цитаты на тему «Проза»

За закрытой дверью во вчера, что-то окликнуло меня и утекло сквозь пальцы. Да, такое вот свойство у «вчера». Может быть вьюга или чья-то мертвая, ранее горячо любимая сестра. У времени есть свойство так шутить. Да, кстати, сквозь пальцы просочились остатки вчерашней борьбы. Ох, каким большим значением она была наделена тогда. Казалось, что земля из-под ног уйдет. Смысл жизни, не меньше. В горле черная дыра мокрая, а из рук летят молнии. По пояс в обиде, по горло в досаде я позабыл все имена. Вдруг пошел дождь, снег, вся влага упала с неба, как назло, и остудила всё. Черт, теперь я забыл свое имя, но вспомнил другие. Но уже через эту обледенелую переправу, где температуры опустились ниже абсолютных величин, бесполезно дергаться, да и не за чем. Но я все же зайду туда, разобью колени и свой нос. А вдруг там что-то есть. Так всегда - «а вдруг».

ДЕЙСТВИЕ ШЕСТОЕ, ЯВЛЕНИЕ ОДИНАДЦАТОЕ.

САГА О БЕЗЖАЛОСТНОЙ СУДЬБЕ КИБЕРВОЛКА.

- Отец мой - лабрадор,
Мамаша - волчиха,
А я кришнаит…
Кришнаит-хищник.

- Откуда ты, брат?

- Из лаборатории.

ДЕЙСТВИЕ ШЕСТОЕ, ЯВЛЕНИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ.

ОДИН ДЕНЬ ИЗ ЖИЗНИ СТАРЕЮЩЕГО МАССАЖИСТА.

Всю ночь он лихорадочно ёрзал, не находя успокоения, но пробудившись встретил страдания ещё более тяжкие - «Антрацита истины» поджидала Лулу и от этого на душе становилось особенно мерзко:

- Доброе утро, Антрацитушка! - обычно вслед за этим убаюкивающим приветствием дело по многолетней семейной привычке своим чередом и немедля переходило в драку.

После исполнения последней формальности он был уже наготове, забившись под новое, отсверкивавшее вишнёвой эмалью, корыто.

Молча, прошла томительная минута ожидания и в его убежище деликатно постучали:

- Мне не нужны новые стельки! Я жажду поэзии!

- Ну, вот вам, Лулу, я дарю эти строки.

- Как неожиданно! Какие же строки?

- Текущего года.
Анонсировать не разрешаю:

«Проститутки торгуют лишь телом
А вы отдаёте и время, и труд
И поверьте, я это ценю.
Запримечу, что всё это даром.
Не томитесь, Лулу!
Занимайтесь хозяйством по дому и стельками ортопедическими»…

Извините, не знаю, как лучше закончить.
(С троглодитской принцессою нужно быть очень тактичным - спесива и вспыльчива).
Может партию в шахматы? Так, между делом.
Мой ход неожидан: «е2 - е4».
Препарируйте, выпад!
Застыли в цейтноте, дрожите от ужаса, словно безвольная курица?

- Шалунишка, опять ты ребячишься! Съешь лучше плюшку.

- Я крендель желаю!

Отец звал её Людой, подруги, которых у неё можно было пересчитать по пальцам одной руки, - Люсей. Остальной деревенский люд, включая и нас, по её мнению, друзей, - Вороной.

Она и вправду была похожа на встревоженного вороненка. Неуклюжая девчоночья фигура, вечно растрепанные черные волосы, падающие сосульками на её худенькие плечи. Довершали её портрет огромные зеленые глазищи, смотревшие на окружающий мир с недоверием и ожиданием подвоха, которого с нашей стороны можно было ожидать в любое время. Чисто ворона. Но называть её так, в глаза, мы побаивались.

Мы - это я и закадычный дружок Серега или Серый, как я его звал. Люська не любила свое прозвище, как не любила матерную брань, вино и слезы. В бой наша подруга кидалась молча и яростно, и мы не раз носили на своих физиономиях отметины за свою несдержанность в речах. Ногти Люська отращивала любовно.
Но наши краткие ссоры заканчивались всегда одинаково. Люська вытаскивала из кармана пузырек зеленки, срывала первый попавшийся лопух и по-матерински, заботливо обрабатывала наши ранения - искупала свою вину.

Так счастливо текло наше детство на берегу прекраснейшей из всех рек - Выми, окруженной непроходимыми лесами. Развлечениями в основном были летом - речка, а зимой - тайга. В свободное от наших увлечений время мы учились в школе, которую с трудом надеялись закончить. Оставалась армия и долгожданная свобода выбора.

Я твердо решил не возвращаться в деревню. Меня манил Крайний Север с его сиянием, бесчисленными стадами оленей, которых я буду пасти, а симпатичная северяночка будет готовить мне пищу в чуме или в яранге - по обстоятельствам.

Мечты, мечты…

Разговор завел Серый:

- Слышь, Геныч, - задушевно произнес он. - Что с Вороной-то будем делать?
- А что с ней делать? Ворона - она и есть ворона. Пусть летает, - легкомысленно отозвался я, потому что считал Люську откровенным придатком в нашей практически неразлучной троице.
- Ну ты же видишь, какая она стала! - не унимался он.

Да, я видел. Люська за последний год преобразилась так, что я вынужден прибегнуть к молодежному сленгу, чтобы описать её прелести.

Красивые, стройные ноги, обтянутые в модные тогда микровельветовые джинсы, обутые в национальные, легкие пимы, расшитые затейливым узором, обалденная фигура, потрясающе высокая грудь, не знающая лифчика и прикрытая от посторонних глаз лишь легким батником. Копна роскошных черных волос и сверкающие таинственным зеленоватым светом глаза. Легкий румянец пробивался сквозь естественную смуглоту её щёк. Довершала эту вышеописанную красоту небольшая родинка, примостившаяся легким пятнышком на правой щеке. Она была очень хороша. «За одно родимое пятно на лице красавицы можно отдать два города», - говорили восточные мудрецы. Городов у нас не было, а отдавать Вороне свободу я не собирался и поэтому, немного подумав, ответил:

- Так женись на ней, жалко что ли!
- Значит, решено: она моя девчонка, - обрадовался Серега. Дурак!

Мы ударили по рукам и распили обязательную в таких случаях бутылку дешевого вина. Пацан сказал - пацан сделал. Третьего не дано.
Люську в свои планы мы не посвятили.

Шла последняя зима нашего предармейского гуляния. Мы немного отдалились друг от друга. Люська доучивалась последний год в школе. Серый (на фиг это ему нужно?) углубился в изучение английского, у меня же появилось другое увлечение.

Года три назад меня затащила в постель полупьяная молдаванка-повариха, и хотя я толком ничего не понял, удовлетворение получил и в связи с этим я изыскивал возможность углубить свой опыт в таинстве познания любви. Такой шанс мне скоро представился в лице разбитной Нинки-медички. Зимними вечерами она расширяла мои скудные познания в овладении искусством Камасутры, периодически переходя от теории к практике, и была крайне довольна моими успехами. Разница в двенадцать лет ни меня, ни тем более её не смущала.

Пришла весна, а вместе с ней и долгожданные повестки в армию. Сереге - на 1 мая, мне - на седьмое. Накануне мы договорились с Серегой и Люськой сходить на зорьку - порыбачить в последний раз.

Вечером я решил завернуть к Нинке напоследок, поставить точку, получить путевку в жизнь. Прощание затянулось до утра. Очнувшись от любовных страстей, я выскользнул из знойных Нинкиных объятий, наспех оделся и, как нашкодивший кот, потрусил к условленному месту, где мы договорились встретиться. У церкви, места нашей встречи, я различил две темные фигуры.

«Дождались, - облегченно вздохнул я. Меня встретил равнодушный огонек Серегиной папиросы и злобное шипение Люськи.

- Кобелина блудливый, - процедила она сквозь зубы. Я сделал попытку дружески хлопнуть её по плечу, свести всё в шутку. Щас…

- Убери свои лапы, ловелас проклятый! - отчетливо выталкивала она ядрышки уничтожающих слов. Я предполагал, что Ворона догадывается о моих невинных, с моей точки зрения, шалостях, но она вылила на меня такой ушат информации… Такого я ещё не слышал.

- Откуда ты набралась таких похабных слов, ведьма? - бормотал я, отступая в угол и опасливо втягивая голову в плечи. Она металась, как разъяренная пантера, глаза светились гневным, зеленоватым блеском. Люська в довершение выставила вперед руки, готовая вцепиться в меня, и, злобно оскалив зубы, продолжала поносить меня словами, из которых я уяснил, что кобелина - это самое ласковое из всего сказанного. Нинке в этот момент я не завидовал!

- Заткнись! - резко оборвал я истерику своей не в меру разбушевавшейся подруги и влепил ей пощечину. Допустить покушения на свой суверенитет я не позволял никому, а тут Ворона. Она вмиг очнулась, подавленно затихла.

Наступило неловкое молчание. Наконец Люська бросила несколько отрывистых фраз Сереге, резко развернулась и исчезла за углом церкви. Порыбачили…
- Ну, ты вечером на проводы приходи, - напутствовал меня Серега на прощание.
- Ладно, - пообещал я и отправился спать.

Вечером были проводы. Ничем особо не примечательное событие, происходившее два раза в году по всей России. Отличился разве что я, нажравшись сверх нормы горячительных напитков. Расходились далеко за полночь. Мать, осторожно вытаскивая меня из-за стола, как бы невзначай попросила моих друзей помочь довести меня до дома. Люська, весь вечер не бросившая в мою сторону ни одного взгляда, нехотя кивнула. Я вышел на крыльцо, пошатываясь, ухватился одной рукой за перильца, другой отыскивая в кармане сигареты.

Сзади, в сенях, послышались шорох, возня и в полночной тишине раздался звонкий щелчок пощёчины. Растрепанная, гневная выскочила Люська, пронеслась мимо меня разъяренной фурией, за ней, держась рукой за щеку, вышел смущенный Серега, бросился было следом за ней, но остановился и, махнув рукой, помог матушке проводить меня. Утром он уехал.

Через неделю аналогичная церемония состоялась и у меня. К моему удивлению, первой пришла Ворона, деловито помогала готовить закуски, накрывала на стол, о чем-то долго и таинственно шепталась с матушкой на кухне.
«Хозяйка нашлась! Без неё будто бы некому», - с чувством досады и обиды за свою бесполезность думал я, но молчал. Наконец собрались все, почти вся деревня. Всё разворачивалось по неписанному, но давно заведенному сценарию. Робкие первые стаканы, пожелания хорошей службы и скорого возвращения домой. Во время застолья я почти постоянно ощущал на себе взгляд Люськиных тоскливых глаз, ждущих чего-то и куда-то зовущих. «У беды глаза зеленые…», - вспомнились слова популярной тогда песни. Люська частенько переглядывалась с матерью, отчего я чувствовал всё сильнее возрастающую неловкость.

Разгорячившиеся гости требовали вина, песен и драки - обязательного атрибута подобных мероприятий. Всё было как положено. Дурацкие пьяные песни, классная драка где-то на задах, много водки. Но в этот раз моя душа не принимала спиртное. Наконец я вышел во двор. Светало. Следом послышались шелестящие шаги.

- Устал, сынок? - мать ласково обняла меня. - Иди отдохни, а то скоро на автобус собираться. - Она встала на цыпочки, коснувшись моей щеки сухими, обветренными губами и подтолкнула к скрипучей лестнице, ведущей на сеновал.

Забравшись, я рухнул на ранее приготовленную лежанку. Неожиданно лестница опять заскрипела, и в проеме дверцы показалась стройная Люськина фигура.

- Привет, Геныч! Можно я с тобой полежу? Помнишь, как раньше? - с придыханием, еле слышно, шептала она. Господи, помнил ли я? Да разве забудешь эти прекрасные предутренние часы на рыбалке, когда предрассветный туман ровной пеленой расстилался над просыпающейся рекой, а яркое солнце начинало робко обогревать первыми, еще холодными лучами наши сонные лица. Начинался самый клев, а мы, утомившись за день, заваливались спать. Люську клали посередине, накрывали единственной почему-то фуфайкой, а сами плотно прижимались к ней и согревали её молодыми, горячими телами. Пробуждение всегда было одинаково. Под телогрейкой обычно оказывался Серега, а Люська доверчиво, как котенок, сворачивалась у меня под боком, и нам было так хорошо!.. Помнил ли я?

Я закинул руку за голову, а вторую откинул в сторону, как бы давая Люське сигнал, ложись, мол. Ворона покорно улеглась рядом, немного повозилась и затихла, дыша спокойно и ровно. Неожиданно она вздрогнула и прижалась ко мне своим упругим телом. Я немного отодвинулся.

- Геночка, а если в Афганистан? - зашептала она, обдавая моё ухо жарким дыханием. Так она меня никогда не называла. Дальше двигаться было некуда.
«Ну, попал!» - мелькнуло в голове.

Люська бросилась мне на грудь, обхватила шею руками и принялась покрывать моё лицо обжигающими поцелуями.

- Слепец! Неужели ты не видишь, что я давно люблю тебя! - она возбуждалась всё сильнее, не давая мне вымолвить ни слова.
Я вырывался молча и безнадежно. Её волосы рассыпались по моему лицу, щекотали глаза, набились в рот.

- А как же Серый? - попытался я её утихомирить.
- Мне нужен только ты! - категорически отрезала она и снова попыталась поцеловать меня в губы.

С трудом разорвав объятья, я оттолкнул её. Она уселась, нервными движениями поправляя водопад искрящихся волос, победоносно поглядывая на меня торжествующими зелеными глазищами, готовясь к решающему броску. В своей победе она не сомневалась.

«Боже, утихомирь, усмири эту змею. Собери в её голове все табу и вето. Пацан сказал - пацан должен сделать», - выплеснулась облегченной волной спасительная мысль.

Сбиваясь и путаясь в словах, я рассказал Люське всю правду о разговоре годичной давности, о клятве, о бутылке бормотухи. Я замечал, что с каждым словом огонь в её глазах утухает, уступая место тоскливой неизбежности.

- Продал ты меня, Геныч. Продал и пропил, - хрипло выдохнула она и замолчала. Молчал и я. Долго. Томительно. Казалось, вечно…

- Уходи! - эхом отдалось в моей голове. Я молча пожал плечами, спустился вниз и пошел в дом, собираться.

Когда в окружении провожающих я пришел на остановку, Люська была там. Не отрываясь, она следила за каждым моим движением, откладывая в памяти отпечатки расставания.

Подошел дребезжащий автобус. Люська встрепенулась. Плевать она хотела на все деревенские пересуды и наши мальчишечьи клятвы! Ворона подошла ко мне вплотную, оттолкнув полупьяного деда Степана, обняла меня и крепко поцеловала в губы. Она сделала, что хотела.

На колени бы мне перед ней! На колени…

Вот он. Мрачный Итог. Я стоял и два демона стояли напротив. Словно в вестерне. Я вернул все свои силы и Доспех Первозданной Тьмы снова надежно закрывал меня. Страх притуплялся под воздействием темной мощи переливающийся по венам и артериям. Но нет такой силы которая смогла бы одолеть демона. Винтовка больше небоеспособна. Я не Свят. Больше нет никаких шансов. Все дела сделаны. Осталось лишь достойно встретить смерть.
Внезапно печать треснула и сломалась. Сквозь нее вошел Крегецке. Шаман вел волка на цепи. Я взглянул на него и сразу все понял. Вся грудь его была залита кровью, а на шее зиял жуткий разрез. Самый чудовищный ритуал шамана. Осквернение духов и насмешка над смертью. Мертвенная бледность заливала его лицо. Там, в Реальности он наверняка уже мертв.
- Взять. Крик пронзил темноту, а волк рванулся и разорвав цепь бросился на демона. Тем временем шаман торопливо достал из одежд деревянные фигурки-тотемы. Сложил в кучку и что-то шепнул. Еще один ритуал осквернения. Вовсе не шаманский. Человек отрекался от всего, чему посвятил всю жизнь. Фигурки занялись веселым пламенем.
Я перевел взгляд на демона. Тот держал волка одной рукой. Кажется мертвого. Отшвырнул его прочь и расправил костяные крылья. И ринулся было на шамана, но тут раздался странный вздох. Настолько сильный и гулкий что дрогнула земля.
-Кому суждено лечь в гроб, тот в него и ляжет. - Огромный великан шел к нам и Мироздание содрогалось от его шагов.
- Святогор - ненавистливо прошептал Хашмедай.
- Я разберусь - коротко бросил Айнастрот. Он не был настолько древним демоном и не подозревал что Святогор намного старше его. Древний колосс-исполин обладал дикой дохристианской мощью. Он был налит силой настолько что в нем не было места ни ярости, ни бешенству берсерка. Из глаз Святогора смотрела Вечность и Покой. Великан был слеп. Признак существа из иного мира. Айнастрот налетел на гиганта ураганом, но тут же был схвачен могучей рукой. Дьявольская магия позволяла демону наращивать мышцы, но тщетно. Огромные толщи плоти рвались и падали кровавыми ошметками. Святогор настолько сильно схватил его, что держал не только физический облик, но и саму сущность демона. Глаза великана слепо сузились.
- Я и сам иной, но такого не творил - гневно загудел Святогор. От его голоса у меня заложило уши. Доспех Первозданной Тьмы мерцал, показывая что гасит часть инфразвука.
- Зачем ты делал так много зла? - Святогор сжал руку сильнее и сущность демона начала таять. Умирать. Хашмедай ринулся было помочь, но тут Святогор заметил и его. Вытянув руки вперед Святогор разорвал сущность демона в клочья и и было протянул руку за Хашмедаем, но внезапно упал. Мир Снов содрогнулся в землетрясении. Весь чудовищный выброс энергии, зла и магии оставшийся после смерти Айнастрота великан впитал в себя. Сколь не был силен Святогор, но даже он не выдержал. И вот лежа на земле и умирая он басовито прошептал
- Батюшка прости и прими меня. Тяжко мне на землице. И ей тяжко от меня. Я не со зла…
Колокол на вершине монастыря печально загудел принимая душу павшего богатыря-великана.

С неба медленно опускался снег. Где-то светила полная луна, фонари освещали дорогу, усыпанную снегом. Все походило на сказку. На добрую и волшебную сказку, где в конце всегда побеждает добро. Но, в данной сказки нет ни добра, ни зла. Это обычный день. Нет, это даже не день, это холодный и зимний вечер.
Гуляя по заснеженным улицам, мне хочется выпить кофе. Это немного странно, но хочется вдохнуть аромат крепкого кофе. Погреть руки об белую чашку, ложечкой помешать сахар.
Хочется бежать и улыбаться миру, мелькающему перед глазами. При этом пусть остановится время. Снег замрет в полете, шаги станут бесшумными и все люди исчезнут вокруг.
Хочется завернуться в теплое одеяло, и, слушая джазовую мелодию, уснуть. И главное, пусть одеяло будет в желтый цветочек, а мелодия будет играть громко, но медленно.
Хочется, что бы в руках была коробочка. И если её открыть, из неё вылетят миллионы разноцветных бабочек. Что бы они разлетелись и добавили красок этому зимнему вечеру.
Хочется идти по набережной с зонтиком в руках. Что бы он скрывал тебя от хлопьев снега. Увидеть музыканта, играющего на гитаре, наклониться, и протянуть ему зонтик. Увидеть непонимание в его глазах, улыбнуться и уйти.
Хочется быть одной на этой улице и при этом держаться за руки с другом. Чувствовать тепло пальцев, слышать его дыхание. Говорить о бабочках в теплых странах или молча думать о том, что будешь делать дома.
Хочется бесконечно идти по старым заснеженным улочкам, думать о том, чего хочется. Представлять, что попал в сказку. Но, даже если все эти «хочу» исполнятся, то я не буду считать этот вечер сказкой. Просто, это будет один из самых волшебных вечеров в моей жизни.

Зачем я купил эту тварь - хрен его знает. Наверно потому что жена сказала что-то в духе: «Ути-пути какой миленький. Давай купим. Совсем ведь не дорого.» Хомяк действительно был не дорогой - всего 70 рублей. Но к хомяку в нагрузку продавалась клетка, кормушка, поилка, домик, колесико, опилки, орешки… Стартовый набор всего на 800 рублей. Плюс регулярная покупка расходников - опилок и жрачки.

Тварь оказалась крайне недружелюбной. Все попытки наладить какой-то контакт на уровне человек-хомяк, я тебя кормлю, ты меня любишь - провалились. Хомяки действительно никого не любят.

Тварь оказалась на редкость тупой и бесстрашной. По началу, не зная этих его свойств, мы пытались выпускать его из клетки «погулять». Хомяк забирался как можно выше, например мне на плечо. И от туда отважно прыгал в пропасть, например на кафельный пол.

Тварь оказалась на редкость живучей. Он не только не разбился, но прожил почти три года, хотя продавец в зоомагазине клялся, что больше двух лет эти хомяки не живут.

Тварь оказалась на редкость упорным спортсменом-любителем. Первые года полтора его жизни каждую ночь повторялась одна и та же спортивная программа: хомяк по стенке клетки залезал на самый верх, по потолку на одних передних лапах перебирался спиной вперед к противоположной стенке, пытался перехватиться, но у него это ни разу не получилось, и он падал. Падал громко. С басистым звуком «бу-бум». А мы были вынуждены засыпать под бесконечный повтор: «Топ-топ-топ-топ-топ, бу-бум! Топ-топ-топ-топ-топ, бу-бум!..»

Тварь была на редкость запасливой. Не смотря на то, что орешки-семечки у него в кормушке никогда не заканчивались, каждый раз при генеральной уборке его жилища, мы обнаруживали, что его домик чуть более чем на половину забит запасами орехов. Мы шутили, что в голодный год эти запасы не дадут нам умереть.

Тварь была на редкость жадной. Во время уборки в клетке он истерически визжал и пытался нас прогнать. В его гневном писке так и слышалось: «Куда, суки, все непосильным трудом нажитое потащили?! Это мои орехи!»

Умер хомяк, как настоящий хомяк - лежа мордой в своей миске. Ночью, тихо, спокойно, никого не потревожив.

Я, на тот момент 35-летний мужик, плакал, как маленький ребенок.

Знаешь, ты неожиданно для себя самой дала мне понять, что же такое ностальгия.
Оказалось, что для меня это тоска по детству, которое не уходит, а прячется где-то до поры до времени…

На твоей фотографии девушка развешивает на заднем дворе выстиранное белье. Скорее всего, это дача. Здесь и небрежно выложенная дорожка из керамических плит, и шанцевый инструмент, и ящик с песком, задекорированный гладиолусами, и поливочный шланг. Вдали сквозь заросли бурьяна просвечивает забор. Там и беседка, увитая диким виноградом, фруктовые деревья.
Но самое главное это молоденькая стройная, крепко сбитая девушка. Она только что закрепила прищепку и, видимо, окликнутая фотографом, повернула голову на зов в простодушной естественности. И в этой естественности была очень красива. Словно позирующая скульптору.
Глядя на нее, я перенесся в далекое детство…

…Возница остановил лошадь у ворот палисада. Мы сняли с телеги поклажу и постучались в калитку. На наш стук отозвался Пустобрех - лохматая дворняга - и бросился навстречу, энергично виляя хвостом. Из дома вышла тетя Аня. Она всплеснула руками, приветливо заголосила и побежала распахивать ворота. Пошли объятия, потекли слезы радости, возгласы.
Тетя Аня стала звать домочадцев. Я же был прикован взглядом к девушке, развешивающей белье на веревке. Она глядела в нашу сторону в изумительной позе застывшего движения. Потом подошла поздороваться. Оказалось, что это моя кузина, которую я видел последний раз совсем маленьким. За эти годы она стала настоящей красавицей. Поздоровавшись Тамара вернулась к белью. Нас же завели в хату, затащили мои вещи в комнату, где мне предстояло жить все лето. Потом выдали полотенца, показали, где у летней кухни рукомойник, а за сараем туалет. Умывшись с дороги, мы пошли к столу, где тетя Аня уже вовсю хлопотала.
На следующий день взрослые ушли к автобусу, чтобы проводить моих на станцию, а меня оставили под присмотром двоюродных брата и сестры. Они-то и будут моими наставниками все лето в деревне, где хилый городской мальчишка должен набраться сил и поздороветь.
Я вошел в избу. Огляделся. Все здесь было по-другому. Хорошо помню, что тогда не было деревянного пола. Была доливка - земляное покрытие, густо намазанное глиной, укрытое для тепла слоем тростника - очеретом. Отсутствовали и полати у лежанки. Не было лавок вдоль большого стола в горнице. Их заменяли красивые стулья. Только печь была та же самая.
Снаружи тоже многое изменилось. Крыша, когда-то крытая соломой, была железная. Крашеная суриком она светилась на солнце. Не было и жердей от земли до кровли, за которые укладывались стебли подсолнечника, картофельная ботва, тростник и прочий утеплитель, чтобы мороз не забирался в дом в зимнее время. Новый хлев, где хрюкали свиньи и гомонила разная живность. Из коровника рядом тянуло теплом и запахом молока. Вспомнилось, как строили тогда этот коровник. Взрослые натаскали глины, накидали туда резаной соломы и зачем-то навоза, а мальчишки и девчонки с удовольствием месили босыми ногами эту смесь. Потом из нее делали блоки, которые сушились на солнце. Из этих блоков выкладывали стены, на которые громоздили стропила, поверх вязались жерди, затем укрывали соломенными снопами. Внутри такого хлева было тепло даже в сильные морозы.
-Санька, ты где шляешься? - раздался Володин голос. - Иди сюда, помогать будешь.
Так вот куда все подевались! Володя повел меня на огород, где они пололи сорняки, и вручил мне тяпку. Он указал грядки, которые мне нужно было пропалывать, и показал, как это делается. Я тут же, чтобы не ударить в грязь лицом перед деревенскими ребятами, со рвением стал орудовать тяпкой. Иди знай, что она может быть такой острой, что прорезав землю с сорняками, достать до моей ноги. Меня тут же прогнали с огорода. Мы все вместе побежали к дому. Там Тамара стала мыть мне ногу ледяной водой, которой Володька щедро поливал из ведра. Грязь сошла, и стало видно, что рана совсем не глубокая. Это была скорее всего лишь царапина. Тамара принесла горячей воды, мыло и снова стала обмывать мою рану, которой я был благодарен за те ощущения, которые получал от таких уверенных и ласковых рук. Потом Тамара сорвала подорожник, сполоснула его, побила лист деревянной колотушкой, так, что из него пошел сок, приложила к ране и забинтовала мне ногу. Как хотелось, чтобы эта процедура длилась бесконечно! Впервые внимание девушки было столь обворожительным. Это не то, что приставучие, противные школьные девчонки.
Вернулась тетя Аня с автовокзала. Увидев меня забинтованным, позвала детей и устроила им головомойку. Мне было запрещено прикасаться к любому режущему предмету. Тут уж за меня вступился Володя: «Как мы из этого задохлика мужика сделаем, если ему ничего делать нельзя?» Тетя Аня махнула на нас рукой, пошла в хату, а вскоре позвала обедать.
-На тебе заживает как на собаке, - сказала Тамара, разбинтовав мою ногу через пару дней, - даже шрама не осталось. Иди принеси воды из колодца.
Я побежал выполнять поручение, не зная, какое предстоит испытание. В колодец ведро ушло резво, а вот обратно никак не хотело. Наполнившись водой оно стало таким тяжелым, что вытащить его не было сил. К тому же своей тяжестью оно потянуло вниз, и рукоятка ворота, вырвавшись из рук, больно стукнула меня по предплечью. Тут же вздулась шишка. Я уже было совсем отчаялся, но тут подошла какая-то тетка, отодвинула меня в сторону, молча вытащила ведро, перелила воду в мое, поставила пустое на сруб и ушла. Я поднял тяжеленное ведро с водой и направился к дому. Шел с остановками, расплескивая воду, радуясь, что моя ноша с каждым шагом становится легче.
-Ну, и что ты принес? - спросила Тамара.
Я заглянул в ведро. Там воды было чуть больше половины.
-Эх, ты, малявка, - сказала Тамара. Вылила мою драгоценную воду в умывальник и, взяв уже две посудины, пошла к колодцу. Я не знал, куда деваться от стыда. Она была старше меня всего на два года, но уже такая - взрослая.
С этого дня я старался не отставать от деревенских мальчишек и девчонок. Я забросил сандали под кровать и в любую погоду ходил босиком. И заметил, что насморк и больное горло больше меня не беспокоят. Скоро уже не только вытаскивал воду из колодца, но и поднимал на вилах сена больше, чем Володька. А к концу лета обогнал его в росте на целую голову. Тетя Аня не могла нарадоваться. Будет чем похвастаться перед городскими родственниками, которые чуть не сгноили такого парня.
Но это все уже было в конце моих летних каникул.
Больше всего моим воспитанием занимался Володя. Мы были ровесниками, что облегчало наше общение. Он вместе с другими деревенскими ребятами учил, как ходить босиком по стерне, как рвать голыми руками молодую крапиву для щей. (Кстати, щи из свежей крапивы с лебедой были очень вкусными). Ездить на лошадях и гонять их в ночное, пасти коров и гусей. Косить косой и жать серпом, молотить цепом на току. Да разве припомнишь все то, что приносило столько удовольствия и неподдельной радости от достижения успехов в сельской жизни, которая была обычной для них и столь непривычной для меня.
Девчонки же учили распознавать травы, цветы, дикие ягоды. (Ах, какая вкусная белая акация и луговая кашка!)
Я старался изо всех сил запомнить все, чему меня учила Тамара. Меня больше занимало то, как меняется ко мне ее отношение. От чуть ли не презрительного в первое время, до безразличного, а потом я стал замечать, что она ко мне немного потеплела и прежней неприязни уже не выказывает.
С вечера меня предупредили, что чуть свет пойдем в дальний лес за черникой. Во время ее цветения уже набрали листьев и даже насушили, а теперь самое время собирать ягоду.
Будить меня не пришлось. К тому времени, когда девчонки встали, я успел умыться и был готов в путь. Это оказалась небольшая прогулка в три километра. Но какое же удовольствие шлепать босиком по росистой траве, потом погружать ступни в прохладную пыль, которая ласкала их и покрывала пальцы как пудра. Ноги сами собой обувались в башмаки из затвердевшей пыли. Тогда снова возвращался на мягкую росистую траву и смывал эту пылевую обувку.
Наконец мы вышли на черничную поляну. Разобрали лукошки и, так называемые комбайны, для сборки черники, и Тамара показала мне, как пользоваться скребком. Разбрелись по поляне. Вначале работа пошла споро, но довольно скоро стало ломить поясницу, потом от сидения на корточках дали знать себя и колени. Но разве можно было показать свою слабость? Превозмогая боль, я продолжал работать и был несказанно рад, когда откуда ни возьмись налетела туча, закрыла солнце, и ливанул дождь. Мы бросились под ближайшие деревья, чтобы укрыться от неожиданного подарка небес. Я добежал до раскидистого клена быстрее Тамары. Она влетела следом за мной. Но как быстро мы ни бежали, успели намокнуть. Тонкое ситцевое платье на Тамаре промокло враз. Оно обрисовало ее тело со всеми подробностями. Ее упругая попка стала похожа на два крупных зубчика чеснока. Так и захотелось ее потрогать. Моя рука сама собой коснулась этих выпуклостей. В следующую секунду я получил оплеуху и довольно сильный пинок выкинул меня под дождь.
-Охолонь! - услышал я вдогонку по пути к другому дереву.
Дождь скоро закончился. Мы подхватили лукошки с черникой и пошли восвояси. Тамара обогнала меня, не говоря ни слова. Да ей и говорить ничего не нужно было. Достаточно было того, что проходя мимо она обдала меня запахом своего тела, от которого стала кружиться голова.
Было стыдно смотреть в глаза Тамары. Она же как ни в чем не бывало обращалась ко мне и даже давала разные поручения, которые я выполнял с особым рвением.
Но все когда-нибудь кончается.
Тетя Аня получила письмо, в котором говорилось, что за мной некому приехать. А раз по ее описанию я уже так возмужал, то посадить меня на поезд, чтобы я добирался сам. Вот это да!
Мне доверили одному совершить путешествие!
Провожать меня поехал Володя.
На прощание Тамара крепко меня обняла и шепнула в ухо: «Эх, если бы ты не был моим братом!» И поцеловала меня в самые губы. Да так, что у меня подкосились коленки.

…Вот, что напомнила мне, твоя фотография.

САТИРИЧЕСКАЯ ДРАМА В ШЕСТИ ДЕЙСТВИЯХ, С ПРОЛОГОМ И ЭПИЛОГОМ.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Хельга Шипокляк-Волюа (в девичестве Дракулова) - Вампирша. Воздействие её вялых потуг ворожбы имеет такое же отношение к магии и силам тьмы, в каком граф Дракула соотносится с проказливой старушкой Шапокляк. Главным успехом её жизни можно назвать соблазнение и похороны аббата де Ниссюка.

Непобедимый Ёжик, 38 лет, вечный студент - благородный поборник справедливости, бескорыстно навязывает свою помощь всем, кто в ней нуждается и не нуждается, за что не вылезает из драк и реанимации.

Старый Филин Юлий Штар, медиамагнат - умён, богат и развратен (скрытный… очень скрытный содомит - боготворит свой собственный пол, но иногда уступает домогательствам противоположного). Недавно приобрёл ценою целого состояния титул лесного баронета, вследствие чего настаивает, чтобы теперь его называли не иначе, как Гай Юлий Штар фон Ротвейлер-Блох, но никто из лесной братии не утруждает себя таким надругательством над языком и зовут по-прежнему Старый Филин, а «особо приближённые», так и вовсе Юленька.

Реликтовый Гоминид 25 лет, рыбак - пьяница и шарлатан, но в целом человек порядочный.

ДЕЙСТВИЕ ШЕСТОЕ, ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ.

ПРЕДСКАЗАНИЕ СБУДЕТСЯ!

Старец, строчащий памфлеты,
Да две пожилых… миль пардон, лесбиянки -
Итог, что вас ждёт!

Я бываю здесь реже и реже,
Теснимый описанной выше компанией.

Грозит неминуемый крах для всего,
Что останется Штару причастным.

Я слишком увлёкся.
Уходит видение, в зыбкий туман, растворяясь.

Вино откровения вскружит вам голову.
Главное сказано мною.

Спасайтесь, кто в силах ещё
С обречённого гибели судна!

Прощайте!
Не падайте духом, собратья-зверушки!

Сочувствием полный к несчастным,
Благой пилигрим - добродетельный Ёжик.

Пусть будут в доме дети!
Пусть их будет много!

Дом живёт, когда в нём слышны детские голоса, смех, радость.
Дом дышит, когда в доме много звуков.
Дом вкусно пахнет, когда в нём часто готовят.
Хорошо, когда есть кому приготовить и для кого готовить.
Слышны шаги, бег, крик и это всё жизнь, а дом живёт вместе со своими хозяевами.
Взрослеют дети, стареют родители, появляются внуки…
Вместе с домом живут и животные, которых заводят хозяева. Они охраняют, берегут дом.
В каждом доме существует своя аура, свой быт, уклад жизни, свой ритм.
Дом живёт вместе с хозяевами.
Но стоит кому-то покинуть дом - он начинает пустеть. Привычный ритм жизни нарушается, распадается уклад жизни, исчезают определённые запахи, шумы. И что уж говорить, если дом пустой. Дом разрушается, дух дома умирает, ему некому дарить тепло. Он перестаёт существовать, звучать, дышать. У дома появляется зловонный запах, запах старых вещей, находящихся в нём, неподвижных, бесшумных. Тишина в доме… Нет шарканья тапочек, крика, смеха… Тишина съедает дом, разрушая его по частям. Он становится холодным, его не кормят вкусными запахами. Люди не дарят ему тепло. Он становится безжизненным, впрочем, как и люди. У каждого свой срок.
Поэтому продлевайте себе и своему жилищу жизнь. Смейтесь, плачьте, пойте, радуйтесь, танцуйте, живите!
Заводите живность, растения, животных - они несут дыхание, жизнь в дом, живую энергетику.

Пусть будут в доме дети!
Пусть их будет много!

Продолжайте свой род, продолжайте дарить жизнь, энергию не только всему сущему живому, но и вдыхать жизнь в безжизненное - в дом, мебель, землю, цветы.
Пусть в вашем доме будет много живых цветов, а не только пластиковые и капроновые.
Всё для Души. Всё для жизни. Живите и дарите жизнь другим!

Пусть будет Дом!
Пусть будут в доме дети!

25.01.2018

Вера Заварнова /НежнаЯ/

Когда-то давно, я каждый год возила младшего сына Максима, на лечение в киргизский горный санаторий Ак-суу. Уезжали надолго, два месяца это оптимальный срок лечения.
Три корпуса нашего детского санатория стояли на выступах, над Аксуйским ущельем. Это место, раньше было дачей президента Киргизии - Усубалиева. Внизу по ущелью протекала горная река Аксуйка. Вода билась о большие камни-валуны вспениваясь, и создавая шум. Берега у неё были обрывистые скалистые, к воде были сделаны только три спуска на территории всего санатория.

Лечение было хорошее: природная горячая вода рапа, руки молодых, но уже опытных массажисток, да чистый горный воздух - делали своё доброе дело.
Развлечений, не было - ни каких. Радио и телевизоры не работали - высокогорье. И поэтому забавы находили сами. Вязали, читали, и гуляли. Стояла осень, в ущелье давно уже лежал снег, а в нашем корпусе прижился котёнок. Это был обычный серенький по кличке Мурзик. Поскольку, дети инвалиды почти все колясочники, и котёнок во время прогулки по нескольку минут, сидел у каждого на коленях. Очерёдность строго соблюдали.

Все дети тяжелобольные. Женщины, которые имели своих больных детей, присматривали и в корпусе, и на прогулке за теми, кто лечился без мамы или бабушки.
Однажды, случилось такое…
Одна непутёвая мамаша, частенько оставляла своего больного сына и уходила за пределы санатория - на долго. А ребёнок нуждался в индивидуальном уходе, (поскольку он был - не ходячий). И мы, практически разрывались между своими и одинокими детьми. Этого ребёнка по человечески было жаль, и он требовал к себе такого же внимания. Нас - три мамы, по очереди за ним присматривали, вывозили на прогулку, переодевали, да и мало чего. Она же приходила, когда вздумается, как ни в чём не бывало, мы ей выговаривали, но вскоре повторялось всё сначала. Нервы сдали у всех и сразу, решили наставить эту мамашу на путь истинный. Сказали всё, что наболело и пригрозили: если ещё раз оставит без присмотра своего сына, то расскажем об этом главному врачу санатория.

Мамаша сыпала ругательствами, оправдываясь, металась из угла в угол и нечаянно наступила на котёнка - он протяжно и жалобно запищал, схватив его, она выбежала на улицу. В окно было видно, как размахнувшись, бросила котёнка вниз, в ущелье.
Жить в одной секции с ней, мы отказались. Причину указали прямую - неуход за больным ребёнком. Её наказали: быть на глазах у дежурного врача круглые сутки и помогать детям-инвалидам-детдомовцам.

Я по жизни сентиментальная, но случай произошедший на глазах у наших детей, вызвал в моей душе бурю негодования. Мне впервые в жизни ничего не хотелось сказать в поддержку этой женщине. Я просто, перестала её замечать.

Все свое детство Саша была дедушкиной любимой внучкой.

Сестра не удостаивалась такой чести. Может быть, потому что она не улыбалась и не старалась выглядеть счастливой, когда ей этого не хотелось. Или, может быть, потому что, когда она обижалась, весь ее вид, начиная от дрожащих губ, до маленьких ладошек, сжимающих тонкие пальцы в кулачок, показывали: она обиделась. Саша же всегда старалась улыбаться, даже, если этого не хотелось.

Самое страшное, ей казалось, это потерять лицо и расплакаться, показать всем и каждому, как их слова глубоко и болезненно задели что-то внутри. Поэтому она делала вид, что все в порядке, и ее ничего не трогает. Вероятно, за это дедушка и называл Сашу любимицей.

Бабушка всегда приходила в негодование, когда дед громко и во всеуслышание заявлял, кто его единственная любимая внучка. Она считала, что ко всем внукам надо относиться одинаково, нельзя выделять одного или другого ребенка. Поэтому в доказательство своей любви к ним обеим, на дни рождения, независимо от того, чье оно было, дарила два абсолютно одинаковых подарка. Иначе поссориться могут, а где это видано, чтобы родные сестры ссорились…

Мама старалась, как могла, исправить сложившуюся ситуацию. Она успокаивала расстроенную сестру, ругала Сашу, взывая к ее совести, чтобы она наконец задумалась о чувствах сестры и раз и на всегда положила конец такому дедушкиному отношению, заявив, что не хочет участвовать в его играх и быть любимицей, пока он не станет так же относиться к сестре.

Но ничего не помогало - упрямый ребенок все равно продолжал поступать по-своему и, более того, радовался, когда дед говорил, что она в чем-то лучше сестры. Разговаривать со свекром было бессмысленно, так как он после войны потерял слух и, чтобы обьяснить ему, что так поступать нехорошо и непедагогично, пришлось бы долго и упорно кричать. Но даже не в этом была проблема, а в том, что дедушка не считал себя неправым - что плохого в том, чтобы выделять одного ребенка? И не надо заводить разговор про Макаренко, он пороха в жизни не нюхал!

- Приехали! Дед, слышишь? Приехали, наконец! - бабушка привычно кричала, привлекая внимание деда к прибывшим гостям.

Мы шумной толпой ввалились в прихожую. Она маленькая, узкая, на стене висит большой календарь за давно ушедший 1985 год с изображением медного всадника - символа Санкт-Петербурга. Календарь уже давно устарел, но это неважно, главное, что всадник красиво и гордо взирает на всех входящих.

- Приехали? Почему так поздно? Мы вас уже давно ждем, - дедушка спешно вышел из-за стола, где разгадывал кроссворд и распахнув руки, выжидал, когда из-за спин взрослых появится маленькая белокурая головка:

- Любимица! Дай я тебя обниму.

Дедушка крепко обнимал и тут же отстранял Сашу в сторону, чтобы посмотреть, подросла ли, окрепла ли. Как правило, до нужных размеров в своем возрасте Саша все же не дотягивала.

- Подросла, вижу, но не поправилась совсем. Так и будешь слабачкой, если не будешь много кушать!

- Неправда! Я ем много!

- Вот сейчас за стол сядем, увидишь, как я тебя обгоню и быстрее тебя все съем, - дедушкин голос был серьезен и строг, а глаза выдавали смех.

- Нет, я быстрее съем! - Саша тут же включалась в спор, ей нравилось играть с дедом.

- Что же ты делаешь, дай им раздеться с дороги! Сперва гостя надо накормить, а потом расспрашивать, - бабушка старалась отстранить деда и обнять сестру, которая растерянно и одиноко стояла в стороне.

- Не расстраивайся, не слушай, что он говорит. Мы тебя тоже любим, на него махни рукой, что с него возьмешь… - приговаривала она, обняв сестру.

- Спелись, - выносила своей вердикт мама, недовольно переводя взгляд то на свекра, то на Сашу. - А второго ребенка словно тут и нет.

- Раздевайтесь, проходите! Сейчас за стол уже сядем, - командовал довольный дед, не замечая тихих разговоров и недовольных взглядов, бросаемых в его сторону. Саша была всегда рада подобной суматохе, но скрывала ото всех свою улыбку.

Дедушка часто подбивал Сашу на разные соревнования, умственные и физические: пробежать 100 метров за отведенное время, поднять 20 раз гантели на вытянутых руках, решить на время задачки по физике и математике, разгадать им же придуманные кроссворды. Саша радовалась, что кому-то с ней интересно возиться, и с азартом включалась в игру, но почти никогда не получалось выиграть, несмотря на все усилия. Задачки не могла решить даже сестра, которая была на два года старше, а значит знала больше, соревнования на скорость и ловкость часто заканчивались разбитыми коленками и разодранными локтями, когда, не справившись с поворотом, Саша слетала со старого, еще ее отца, велосипеда на специально расставленные флажки - импровизированную полосу препятствий.

«Слабачка!» - расстроенно махал рукой дед, разворачивался и уходил. Дома бабушка ругала Сашу за неопрятный и неподобающей девочке вид, мазала зеленкой коленки и запрещала впредь ввязываться в очередные соревнования на «слабо». Девочки должны играть в спокойные игры, а не носиться по улице с растрепанными косичками и чумазыми лицами.

Однажды вечером, когда дедушка смотрел очередной спортивный чемпионат, Саше стало любопытно, почему спортсмены, перед тем как побежать, приседают. Дедушка обрадовался вопросу и интересу к такому важному в жизни делу, как спорт, оторвавшись от телевизора, начал рассказывать, что так удобнее спортсменам разбегаться и отталкиваться. Саша начала тут же на ковре примериваться к этому странному положению ног и рук. В ее голове тут же зазвучал пистолетный выстрел, и она видела себя словно со стороны, с блестящими длинными ногами, несущуюся по кирпично-красному стадиону и перепрыгивающую через странные перила.

- …но для того, чтобы так бегать, надо тренироваться, а ты даже приседаешь с трудом. И ешь мало… Вот твоя сестра, с легкостью присядет.

- Я хорошо приседаю! Смотри! - Саша тут же дернулась и захотела доказать, что она ничем не уступает сестре.

Приседать - это же легко, каждый умеет.

- А сколько раз ты можешь присесть? - глаза деда заблестели.

- Не знаю… В школе мы раз двадцать приседаем…

- Ну, это для слабаков…

- Но я могу больше!

- Сколько? Пятьдесят, шестьдесят?

- Сто!

- Да ну! Сто ты не присядешь, не сможешь, - дедушка махнул рукой и снова переключил свое внимание на телевизор, там как раз закончилась реклама.

- Смогу! Честно, смогу! - Саша хотела снова заполучить дедушкино внимание и доказать, что она сможет присесть даже целых сто раз.

- Да ну, Саша, брось! У тебя не получится. Иди лучше поиграй или бабушке помоги на кухне, - дедушка говорил это, не отрывая взгляд от телевизора.

- Нет, я смогу!

Саша очень хотела ему это доказать, что он не прав. Это всего лишь приседания, с ними она точно справится.

Из кухни выглянула бабушка:

- Саша, не играй с ним! Он тебя обидит, и ты плакать будешь!

Саша была с этим не согласна, обычно плакала сестра. Дед злился, когда она отказывалась бежать наперегонки или ездить на велосипеде на скорость. Звание «слабачки» и «трусихи» таким образом сестра заслуживала сразу, еще до начала соревнований. Саша же с жаром и азартом включалась в очередную игру. По результатам которой, впрочем, выяснялось, что в нормативы она тоже вписывается плохо. Сестра после таких соревнований приходила домой и, хлопнув дверью, скрывалась в комнате. Саша же, упрямо сжав губы, давала себе слово стать сильнее и выносливее, чтобы когда-нибудь доказать всем, что она - не слабачка.

- Я могу присесть сто раз! Я вам докажу! - глаза у Саши горели.

Бабушка безнадежно махнула рукой и скрылась на кухне, мама отвернулась, показывая, что не желает участвовать в этой авантюре, только сестра с интересом выглянула из кресла.

- Дедушка, смотри, я приседаю! - поведение взрослых Сашу очень задело. Не верят - значит надо доказать, что они неправы.

Саша начала приседать посередине комнаты, вытянув руки перед собой и громко считая. Внезапно она услышала, как дедушка ее поправляет, она сбилась в счете после двадцати. Он оторвался от телевизора и с интересом смотрел на внучку, в руках у него были наручные часы, по которым он отмерял время. Значит, надо приседать быстрее.

40 - дыхание уже сбилось, и Саша перестала чувствовать ноги. Присесть легко, а вот вставать оказалось тяжелее. Икры болели, в них словно расплавленный металл.

70 - вставая, Саша стала терять опору и делать лишние шаги назад или вперед, тем самым, терять драгоценное время.

80 - сил уже совсем нет. Главное - не думать о том, как болят ноги, закрыть глаза и, как робот, без единой мысли повторять движения. Дедушкин голос она уже давно перестала слышать, в голове звучал только собственный и удары сердца.

99! Последний-препоследний раз, и главное - потом не шлепнуться позорно на ковер звездочкой. Ведь надо доказать всем, что это легко, а значит надо улыбаться - показать, что для нее это пустяк. 100!

Саша встала и шатаясь, сквозь черные мошки перед глазами, повернулась к дедушке. Часы лежали на столе, и он напряженно следил за тем, как на экране какой-то спортсмен пересекал черту, победно подняв руки над головой. Телевизор, работающий и так на полную громкость, взорвался криками дикторов.

- Дедушка, я присела, - Саша неуверенно тронула его за рукав, на ногах стоять было сложно, они почему-то тряслись.

- Уже? - не оборачиваясь, с удивлением уточнил дед. Все спортсмены уже пробежали, и на экране высветились непонятные таблицы, которые он внимательно рассматривал. Саша растерянно подергала его за рукав. Неужели он не смотрел на нее и не считал приседания? А если он теперь не поверит и скажет доказать еще раз? Повторить подобное Саша не сможет.

- Да, ровно сто!

- А точно? Ты не перепутала цифры? Я как-то не считал… Там наши были…

- Точно! Я умею до сто считать! - стоять было тяжело, но Саша хотела, чтобы он признал, что был не прав и, что на этот раз она справилась.

- Ну, может и сто, если ты не врешь. В любом случае, молодец, занимайся спортом, - он, не оборачиваясь, рассеянно похлопал ее по плечу.

Саша растерянно оглянулась. Кажется, впервые она справилась и выиграла в споре, присела ровно столько раз, на сколько договаривались, но дедушка этого не оценил.

- Мама! Я присела, представляешь? Сто раз! - было почему-то очень обидно, но дедушка больше не обращал внимания, и она на ватных ногах подошла к маме. Саша гордилась собой.

- Сколько?! Ты с ума сошла? Зачем ты это сделала? Зачем ты вообще участвуешь в этих спорах с ним?

- Но я на самом деле присела.

- Он сестру постоянно обижает, а ты с ним только и делаешь, что играешь. Ты же знаешь, что она не любит спорт, а вы только в это и играете. Хоть бы раз выбрали игру, которая ей тоже интересна!

Мама внимательно оглядела Сашин растрепанный вид и дрожащие ноги:

- Ну что, довольна? Понравилось играть с дедом? Похвалил тебя, любимицу?

Саша молчала, было стыдно признаться, что не похвалил, даже не заметил, что она выиграла.

- Ну раз тебе нравится и устраивает то, что сестра сидит в одиночестве и плачет, когда вы развлекаетесь, то все у тебя, видимо, хорошо. Только мне больше не жалуйся, что тебя обидели и что завтра у тебя будут болеть ноги.

- Я и не буду.

- Посмотрим.

Саша поняла, что совершила ошибку. Не надо было вообще подходить к дедушке. Она честно присела все сто раз, только мама этого тоже не оценила. Надо рассказать бабушке. Вот она удивится, ведь сто раз присесть - это не шутки. Не все так могут!

- Зачем ты это сделала? Саша! Ты же завтра ходить не сможешь! - Бабушка совсем не разделяла восторга, и с неодобрением смотрела на растрепанную внучку.

- Почему? Смогу, - упрямо сдвинув брови, произнесла Саша.

- У тебя будут ноги болеть. Деду то все равно, ему лишь бы тебя в свои соревнования втянуть, а ты завтра весь день лежать будешь, - бабушка с раздражением мешала суп.

- Но я ведь присела… - бабушка только с досадой качала головой, на ее взгляд, девочки должны были вести себя абсолютно иначе: достойно и красиво, а не прыгать, как козы, на ковре.

Саше стало совсем грустно.

- Эх, слабаки! - донесся расстроенный голос деда из гостиной. Похоже «наши» все же проиграли. Послышался щелчок телевизора, и в наступившей, наконец, тишине были хорошо слышны сердитые, удаляющиеся в дальнюю комнату шаги.

На следующее утро встать Саша не смогла. Ноги налились свинцом. Любое неловкое движение вызывало боль. Она лежала в кровати и слушала, как сестра бегает по дому, а мама готовит завтрак на кухне. Саша лежала и думала, как бы ей пройти до ванной, чтобы никому не показать, как ей больно. Признавать, что она была не права, очень не хотелось. Саша была готова присесть еще столько же раз, лишь бы не соглашаться с мамой, что поступила глупо и необдуманно. Вскоре в голове появился следующий план: встать, дойти до двери, облокотиться на нее, передохнуть, зайти в гостиную, поздороваться со всеми бодрым голосом и с улыбкой, быстро добежать до кофейного столика, облокотиться на него, передохнуть и оттуда - в ванную комнату.

Ноги, как на зло, подводили, они совсем не слушались, и сами собой останавливались, предательски дрожа в самый ненужный момент. Если идти по прямой, то еще ничего, ноги словно наполнены странным желе внутри, которое болезненно трясется при каждом шаге, но вот если надо свернуть, даже чуть-чуть… Это с первого раза не получалось, и Саша тихо стонала.

- Мама! С Сашей что-то не так, она ходит странно! - сестра с испугом смотрела на изо всех сил улыбающуюся Сашу, которая опиралась на кофейный столик. На глазах у нее от усилий выступили слезы. Кажется, незаметно и гордо пройти не удастся.

- Ноги болят? - крикнула мама из кухни. - А мы сегодня на пляж идем. На улице жарища.

- Ничего не болит, - Саша постаралась придать голосу уверенности, - все в порядке.

- Ну, раз в порядке, значит тоже пойдешь, - мама вышла и с интересом смотрела на с трудом стоящую дочь.

После недолгого молчания она произнесла:

- Ничего не болит, говоришь? Понравилось с дедом играть?

Саша выпрямилась и двинулась в сторону ванной, тихо вскрикивая, на глаза наворачивались слезы. Было обидно и больно, играть больше не хотелось ни с кем, но где-то внутри было чувство гордости.

Путь до пляжа был долгий, сперва надо было пересечь длинный мост, за ним был парк со скамеечками, где можно было посидеть и передохнуть. Так, парками и скамеечками, Саша надеялась добраться до моря. Она шла, вцепившись в ажурные перила уходящего вдаль моста, и с усилием переставляла непослушные ноги. Мама с сестрой шли впереди обычным прогулочным шагом, который был для нее недостижимой скоростью в этот день. Они удалялись все сильнее и сильнее, а Саша, опустив голову и навалившись всем телом на перила, считала узорчатые завитки на нем. 15 - еще шаг, шаг, шаг. Быстрее, они удаляются! 30 - сил нет, надо передохнуть, повиснув на бортике. Если что, для всех остальных взгляд Саши приковал красивый корабль вдалеке, а вовсе не непослушные ноги и выступившие слезы.

- Мама, она не может идти… - сестра время от времени порывалась подбежать к Саше и помочь, но останавливалась на полпути и растерянно смотрела то в одну, то в другую сторону. Мама оборачивалась на голос сестры и задавала вопрос:

- Тяжело? У тебя что-то болит?

- Нет! - Саша старалась смотреть на нее с улыбкой.

- У нее ничего не болит, ей так нравится, - говорила она сестре. - Тогда идем дальше. Не отставай, Саша, - она разворачивалась и так же неспешно шла вперед до следующего оклика.

Море было далеко, и Саше казалась, что этот путь будет сложнее, чем присесть целых сто раз.

Краткость - сестра таланта.
Слава Богу, я у родителей один.

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ, ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ.

Непобедимый Ёжик встречается с Анной, благодатным осенним вечером:

- Анна,
Мне не дано было родиться ангелом…
К счастью,
Я встретил тебя, моя Избранница!

- Хвала небесам, наконец-то мы наедине. Здесь нас никто не услышит из посторонних, и мы можем говорить с предельной откровенностью.

- Я радуюсь встрече, мы снова вдвоём,

Пожатье руки… полуслово…

Как будто эльфийскую песню поём

Об осени жёлто-багряной.

Тих вечер ноябрьский, в лазурной дали,

Венки алых лилий заката.

Лишь шелест листвы, навевает мечты

Светло на душе и ты рядом.

Живёт уже осень в прохладных ветрах,

Срывающих листья с деревьев.

Открыв своё сердце - рискуешь вдвойне,

Оставить навеки разбитым.

- Любимый, моим людям стало известно о том, что гном-алхимик Авигдор тайно изготовил в своей лаборатории эликсир на основе вытяжки из корешка мухомора и крепкого настоя отварного стручка хреновухи, смешанное с десертом зелье было передано Кобре. Берегись, с её поцелуем, ты отведаешь вкус смерти!..

- Наслажденье видим мы

В силе чувственной игры:

Розы, вздохи у фонтана

Красота фантасмагорий,

Вкус возвышенной мечты.

Придержав иль распалив

Пламя томных вожделений -

В небо, к звёздам воспарив,

Вслед за солнцем заходящим,

Топим светлые лучи

В шторме океана страсти!

Жизнь - это предупредительная и восприимчивая наука, которой ведомо гораздо больше возможных исходов дела, чем самому прозорливому мыслителю. Именно случай позволил сойтись в бушующем хаосе, нависшего над Лесом, урагана борьбы двум возлюбленным, вопреки всем закономерностям, с какой-то непредсказуемой неумолимостью, вершащей надвигающееся будущее и ход человеческих судеб!

И ни ласковые взгляды, ни тяжелые вздохи или любовные сонеты не могли сравниться с той чувственной безмолвной нежностью, внушенной им природой, с которой пылкие любовники упали в объятия!

И только столкновение страсти со страстью создало ту великую, как вселенная, любовь, которая и находится в постоянной гармонии с ангельской любовью. Любовь, а не бессмысленные суетливые поиски отдельных мелочей внутри одной и той же страсти. Обитая в сердце, она облагораживает всю жизнь и распространяет вокруг себя благословение; поэтому она одна в состоянии сделать нас истинной солью земли.

- Всё в нашей власти переменить, Ёжик! Мы скроемся отсюда неузнанными и отправимся туда, где нас, не достанет весь этот ужас! Ну же, ради нашего будущего ребёнка! Умоляю!

Он на несколько секунд замешкался, борясь с душевными противоречиями, внезапно обуявшими его и рвущими мозг жгучими молниями:

«Ему очень хорошо известно, где он находится, для чего он здесь, что есть долг и как он обязан относиться к врагам и к друзьям. Но с человеческой точки зрения, Анна была права - это безумие оставлять её в стане врагов, а самому идти обратно в это пекло, где каждую секунду кто-то рядом погибает, корчась в предсмертной агонии, в грязных, пропитавшихся и разбухших от крови мхе и лишайнике. Стоило послушаться её здравомыслящих, устремлённых к их взаимной счастливой жизни, слов, и все эти муки закончатся для него… да, для него одного - избранника фортуны, но не для его братьев по оружию, не для его верного Реликтового Гоминида и ещё сотен таких же отважных смельчаков. Или моё предназначение - во всеобщем безграничном мире? И тогда, моя любимая, права. Во всеобщем безбрежном океане жизни - моё дружественное прибежище, в океане который принимает меня готовый растворить в своих объятиях. По нему можно плыть в любом направлении, ловя попутный ветер, взмывая на гребень голубых волн. Однако он помнил и о другом пути полном испытаний и ужаса - о тернистой узкой тропе, вьющейся над зияющей адской пропастью и ведущей на вершину возвышенной горы Преображения».

Это было самое трудное решение Непобедимого Ёжика, с того момента, когда он впервые увидел свет и сделал первый глоток воздуха, и он совершил его:

- После свадьбы выбор ждёт:

Хочешь сына или дочь?

Две души найдут бессмертье

В детском смехе, в колыбели.

Вольное житьё прощай!

Ты отец - держи штурвал!

- Что ж, мудрые слова и они созвучны с моими желаниями, но до этого ли сейчас, любимый, когда кольцо жестокосердных недругов смыкается вокруг тебя? За кулисами этого вертепа стоит не кто иной, как Старый Филин, то, что Атилла совершал с помощью своих диких гуннов, коварный Юлик чинит интригами и заговорами: напугать лесных зверушек до благоговейно-мистического страха, вынудить само их существование, подобно земле, дрожать под их лапами, приневолить обитателей Юловской Пущи панически бросаться во все стороны, в надежде спастись от опасности и вызывать повсюду громкие завывания ужаса! Но когда он сеет свои злодейства и террор, он ни в кой мере не считает себя варваром, а даже наоборот - поборником справедливости, ибо он в некотором смысле уполномочен на это и наделен авторитетом звериной власти и стайной морали! Ты готов к борьбе с этим чудовищем? Поделись, что у тебя на сердце перед битвой? О, Повелитель Души Моей!

- Если станешь ты моею

Мы зажжем очаг семейный.

Верь мне, Анна - я не лгу.

Ежегодно по ребёнку,

А в удачный год по двойне -

Жёнам полнота к лицу!

- Сделай милость - приди в себя, Ёжик?! Ты будто бы не слышишь моих слов о грозящей тебе опасности, смеясь в её, оскаленную ядовитым жалом Кобры, жуткую личину! Опамятуйся же!

- Анна, не сочти за дерзость

Мой весёлый вольный стих -

Не узнаешь цену чувствам

Не проверив прочность их!

- Я была уверена, что ты ответишь именно так! Благословляю тебя, на подвиг! Я буду непрестанно молиться, идём же!

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЁРТОЕ, ЯВЛЕНИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ.

ОХОТНИКИ НА ЁЖИКОВ.

Казалось, что в Фабуловку Дору Финкельштрюк занесло совершенно случайно каким-то заблудившимся бродячим поездом, нанятым ею, что бы прокатиться по окрестностям родимой Бранденбургщины. Между тем, юркнув в уютное купе к Кроткому Сержу и ожесточённо профлиртовав с ним пол Европы, они очутились на унылой платформе местной станции, куда вели следы Непобедимого Ёжика.

- Нас сколько будет?

- Ты один.

- Тогда увольте, миль пардон,
Бываю прыток только в своре.

- Смелее, Кроткий! Вспомни клятвы,
Что ночью прошлой мне твердил.
Я уступила - долг плати!

- Близки мы были по любви…

- Да ты и вправду туп, как пробка!
Что вижу? Слёзы на лице?
Ты плачешь, Серж?

- Прошу, простить. Я Водолей по зодиаку.

- Скорее Рак.

- Могу и раком…
Побыть, в угоду, полчаса.

- С Ежом не справишься, увы.
Ступай в постель - получишь ссуду.

- Усердно, Дора, отслужу!

- Не верю даже ни пол слову.

- Всему виной смиренный нрав мой
Я не охотник кровожадный,
А рыболов и гриболюб.

Своим ответом Кроткий Серж

В тупик поставил Финкельштрюк.

Кто перед ней? Дурак набитый?

Кому в объятья отдалась?

И даст ли пользу эта связь?

Одно лишь ясно, как и прежде:

Непобеждён, не сломлен Ёжик.

-Как Вы считаете: будущее за технарями или гуманитариями?
-Будущее за людьми. А уж кем они будут по специальности - не столь важно.