Цитаты на тему «Проза»

Лечу…

Что с нами?

Боже мой, что делается! Повсеместно распадается любовь. Чувства и отношения подменяются простым влечением. Без этого, правда, тоже нельзя, но хорошо, когда все вместе. А иначе — душевная пустота. И тогда достаточно капли, чтобы переполнить чашу. И от этой единственной капли напиток превращается в яд.
И достаточно мелкой причины, чтобы все рухнуло, и опустели души.
Нельзя получить любовь, не умея ее давать. Захлебнуться можно. И никто не откачает. Надо осторожно, медленно, задумываясь на ходу, начать отдавать любовь. Начать с себя, а то столько искалеченных, мертвых душ!
И для этих душ у Бога никаких харонов не хватит.

Монолог

Поднимите меня повыше. Я должен увидеть мое небо.
Такое синее небо… Ламанческое…
Налейте мне вина… Так пойдите и купите. Для такого дня у меня припасен золотой…
И подведите к окну Росинанта. Да, да я знаю. Кони долго не живут… Вот только я…
А на оставшиеся деньги прикажите послать цветы. Ей! …Не может быть. Дульцинея намного моложе меня… Все равно, не верю. Как вы до сих пор не верите, что это были не ветряные мельницы. Только она одна знала и верила…
Кто-то же должен сражаться за честь своей Дамы Сердца?! Сколько молодых рыцарей вокруг… неопытных… Я передам им… Научу… Драконов…
И поднимите меня, я сказал… Такое синее небо…
Уже нет боли… Ламанческое…

Ну?..
(М.Булгакову)

Ну, как же звали ту женщину?
Ну, с которой я был и, кажется, очень долго… Необыкновенная такая…
Как же, как же, надо было бы вспомнить… а то неловко как-то… все-таки годы…
Я еще говорил вам, ну которая парализовала мой мозг…
Ну, — которая все время чему-то меня поучала, ну этому…
Как жить правильно и честно в этой, ну как сказать? а — семье. И еще чему-то…
Ну, напомните мне ее имя, я же говорил вам как-то и, кажется, не раз…
Ну, которая выплюнула меня, как жвачку и сделала свободным…
Ну?..

Осенние цветы

Цветы нравятся всем. Особенно женщинам.
Зимние цветы — в основном светлые.
Весенние цветы нежны в своем ожидании лета.
Летние — яркие, красочные и очень привлекательные.
Осенние цветы имеют уже приглушенные краски, нет в них той весенней нежности или летнего буйства, но они впитали в себя все достоинства года. Очень устойчивы к непогоде и превратностям закатов.
Они неярки.
И если ты любишь яркие краски, когда подступит осень к порогу твоей землянки, купи яркие искусственные цветы, обрызгай их французскими духами, выйди на берег синего моря, проводи тоскливым взглядом навсегда уплывающий от тебя в осень белый пароход, глубоко вздохни, глядя на свои неживые цветочки, и тихо упивайся собой на закате, сидя у разбитого корыта.
До самой смерти.

Лечу…

Лечу, поднимаясь в тумане куда-то вверх
Лечу, протыкая своим уже невесомым телом облака
Лечу, освежаясь невидимыми капельками спасительной влаги
Лечу, смывая с себя всю дурноту последних лет
Лечу, впитывая в такое незнакомое тело сок обновления
Лечу, поднявшись до приятных и невидимых раньше вершин
Лечу, удивляясь неведомым до странности ощущениям
Лечу, расправив огромные крылья внутри себя
Лечу, лечу, лечу.

Лечу себя

Если, у Ассоль Алые Паруса были своеобразным «маркером», то у меня этим «маркером» является голос. Голос, из-за того, что я слышу цвет звука, предстаёт перед моим воображением как пятно, с разными вкраплениями. Даже голоса близких людей; близнецов - для меня всегда разные, так как судьбы у них, могут быть, разными: кто-то курит, кто-то рвёт глотку на стадионе, кто-то пытается гроулить, мало ещё чего?

Иду по коридору на рабе, прислушиваюсь (из-за дальнозоркости очень трудно вблизи ориентироваться), слышу шаги, значит, к примеру, Михал Саныч идёт: быстрая поступь, возможно, неправильная опора или обувь, лёгкая походка. Вот, и другой топает - это точно Сергей С. - он чуть ниже ростом Михал Саныча, но его шаги, хоть и так же быстры, однако, они и тяжелы и так далее.

Кириллофисент, ты меня забери, клянусь твоими святыми рогами, дар это или проклятье? Даже, когда хочу не узнать человека - фиг выйдет! Раз речь пошла про способности, хотя не подозреваю, нафиг они кому сдались, я абсолютно не могу запоминать статику (точнее. могу, но на это требуется больше времени, чем на динамику) - поэтому узнаю людей по «пластике» (это главная причина почему я так и не смогла досмотреть Сейлор Мун, а прочие аниме, вооще на первой серии).

Конечно, считать, что я такая уникальная мать вашу, это смехотворно, да, я не буду, потому что так не считаю. Ахаха. Тем, кто дочитал эту хрень до конца - галлеоны на лечение в больнице св. Мунго, шучу, хихи.

Я верю исключительно во взаимность.
А потому не умею стучаться в закрытые двери.
Могу постоять на пороге минуту другую, ради тебя, но потом все равно уйду.
Я не умею по-другому, и, знаешь, учиться как-то не хочется.
Пойми, тут дело даже не в гордости. Я в силах усмирить свой пыл и эту пресловутую строптивость, но только в том случае, когда понимаю, что оно того стоит. Что человек этого Стоит.
А иначе какой смысл сбивать в кровь костяшки своих пальцев, срывать голос или же тихо по ночам сходить с ума?
Понимаешь, если я выбираю мужчину, то я за ним и в Огонь, и в Воду!
И я буду бороться за него до последнего Вздоха.
Когда он потеряет веру в себя, когда во мгновение ока рухнет его дом, я буду Рядом, и буду его Верой… и Домом.
Но только тогда, когда я буду Знать, что, несмотря на все трудности, что уготовила нам судьба, он будет рядом и не сдастся.
Взаимность заключается только в одном - в обоюдном желании и потребности быть вместе!
А когда человек закрывается на все замки и напоследок тушит фитиль, я постою на пороге, но потом уйду…
Если ты выбрал меня и сердцем, и разумом, то Борись до последнего, не теряй веры в Нас.
А если же нет, то лучше просто уходи, а потом не пытайся выцепить мою руку в толпе. Я Оттолкну!

Вампир умирать явно не собирался.
Нашпигованный серебряными пулями, мокрый от святой воды,
проткнутый осиновыми колышками в шести местах, он ворочался
на замшелом надгробии, что-то глухо бормотал и пытался подняться.

Оставалось последнее средство: приложенное ко лбу упыря распятие
должно было выжечь мозг. Ван Хельсинг брезгливо перевернул
порождение тьмы и ткнул в него крестом. Вурдалак неожиданно захихикал
и непослушными руками стал отталкивать распятие.

- Этого не может быть! - ошарашенно обронил вслух охотник за вампирами.
- Может, - неожиданно отозвался упырь густым хрипловатым басом.
- Крест, то чай, католический?
- Ну…
- Хрен гну, - недружелюбно отозвался вампир.
- Нам от энтого щекотка
только, да изжога потом. Православные мы, паря.
В доказательство вурдалак распахнул на груди полуистлевший саван.

Среди бурой поросли на груди запутался крестик на шнурке,
причём явно серебряный. Ван Хельсинг от неожиданности
сел на соседнее надгробие. О подобном не говорилось ни в
«Некрономиконе», ни в «Молоте ведьм», ни даже в пособии
«Исчадия ада и как с ними бороться», изданном в Ватикане
четыре столетия назад.
Пока охотник собирался с мыслями, упырь, наконец, сел,
трубно высморкался и, покряхтывая, стал вытаскивать
из себя колышки. Покончив с последним, он покосился на противника:

- Ладно, сынок, пошутковали и будя. Тебя как звать-то?
- Ван Хельсинг, - машинально откликнулся охотник.
- Ван… Ваня, стало быть. Ну, а я Прохор Петрович, так и зови.
Нанятый, что ли, Ванюша?
- Се есть моя святая миссия… - пафосным распевом начал
Ван Хельсинг, однако Прохор Петрович иронически хмыкнул и перебил:

- Да ладно те… Миссия-комиссия. Видали мы таких миссионеров.
Придёт на погост - нет, чтоб, как люди, поздороваться,
спросить как житуха, не надо ли чего… Сразу давай колом тыкать.
Всю осину в роще перевели. А подосиновики - они ить без неё не растут.
Э-э-эх, охотнички, тяму-то нету… Живой ли, мёртвый, а жить всем надо.
- А… а зачем вам подосиновики? - поинтересовался Ван Хельсинг,
не обратив внимания на сомнительную логику вурдалака.
- Известно, зачем: на засолку. В гроб дубовый их ссыпешь,
рассолом зальёшь, хренку добавишь - вкуснотишша!
На закуску первое дело.
- Так вы же это… - охотнику почему-то стало неловко,
- должны… ну… кровь пить.

Прохор Петрович поморщился, как от застарелой зубной боли:
- Да пили раньше некоторые. Потом сели, мозгами раскинули
и порешили, что нехорошо это, не по-людски как-то.
Вампиризм ведь от чего бывает? Гемодефицит
- он, вишь ты, ведёт к белковой недостаточности плазмы
и снижает осмотическое давление крови. Смекаешь, Иван?
Ван Хельсинг смутился:

- Видите, ли, я практик. Теоретические изыскания ведутся
в лабораториях Ватикана. А мы, охотники, как бы…
- Эх, ты, - разочарованно протянул упырь. - Только и знаете,
что бошки рубить, неуки. Хучь «Гринпису» челом бей, чтобы
освободили от вашего брата. Всхомянетесь потом, да поздно будет…
Ну, ладно, Ванюша, глянулся ты мне. Пойдём-ка в гости:
покажу, как живём, кой с кем познакомлю.
Авось и поумнеешь…
В глубине старого склепа уютно потрескивал костёр.
Несколько упырей в разных стадиях разложения грели корявые
ладони с отросшими бурыми ногтями. Прохор Петрович сноровисто
накрывал на крышку гроба, заменяющую стол. Появились
плошки с солёными грибами, огурцами и капустой, тарелка
с толсто нарезанным салом. В середину крышки старый
вурдалак торжественно установил огромную бутыль с мутной
желтоватой жидкостью и несколько щербатых стаканов.
Обернувшись к Ван Хельсингу, сидевшему поодаль,
Прохор Петрович по-свойски подмигнул:
- Вот энтим и спасаемся. Самогонка на гематогене, гематуха по-нашему…
Пару стопок тяпнешь - и организм нормализуется. А ты: «Кровь пьёте…»
Темнота ты, Иван, хучь и с цивилизованной державы.
Ну, други, давайте за знакомство! Честь-то какая:
с самого Ватикана человек приехал решку нам навести.
Вампиры одобрительно заухмылялись и хлопнули по первой.
Ван Хельсингом овладела какая-то странная апатия.
Не задумываясь, он выцедил свой стакан. Гематуха немного
отдавала железом, горчила, но в целом шла неплохо.
…Через пару часов в склепе воцарилась атмосфера обычной
дружеской попойки. Ван Хельсинг уже забыл, когда в последний
раз ему было так хорошо. Сквозь полусон до него доносились
обрывки вурдалачьих разговоров: «Только выкопался,
а он по башке мне осиной - хрясь! Ты чё, грю, больной?
Креста на те нету…» - «Видите ли, коллега, здесь мы имеем
дело с нарушением терморегуляторной функции крови.
Снижение относительной плотности, как показывают исследования…»
- «Да пошли, говорю, её ж тока позавчера схоронили, свеженькая.
Она при жизни-то всем давала, а щас и вовсе ломаться не будет.

Эх, живой, аль нежить - было б кого пежить, уаха-ха-ха!».
Из оцепенения охотника вывел дружеский толчок локтем.
- Ты, Ванюша, не спи, разговор есть. - Прохор Петрович вдруг
стал необыкновенно деловитым. - Скажи-ка ты мне, сынок,
сколько тебе Ватикан платит за нас, страдальцев невинных?
В склепе вдруг стало тихо, вурдалаки прислушивались.
Ван Хельсинг долго смотрел в землю, затем виновато сказал:
- По три евро с головы… плюс проезд. Питание и проживание за свой счёт.

- Дёшево цените, - задумчиво сказал Прохор Петрович.
- То-то, смотрю, отощал ты, Ваня, да обносился весь.
А вот чего бы ты сказал, ежели бы с головы
- да по тыще евров ваших. Золотом, а?
Охотник оцепенел. Далеко, на границе сознания промелькнуло
аскетическое лицо кардинала Дамиани, приглушённым эхом
отозвалось: «Отступник да будет проклят!». Но потом суровый
облик растворился в картинах недавнего прошлого.
Трансильвания, Париж, Лондон, Прага… Бесконечные схватки,
ночёвки в дешёвых мотелях, экономия на еде, ноющие раны…
Казначей Фра Лоренцо, отсыпающий скупую плату под бесконечное
ворчание о недостаточности фондов и дефиците ватиканского бюджета…

Какая-то горячая волна стала подниматься изнутри,
докатившись до горла сухим комком.
Жар сменился бесшабашной решимостью.
- Может, и сторгуемся, - медленно произнёс Ван Хельсинг.
- На кого заказ?
- Вот это по-нашему, по-христиански, - обрадовался вампир.
- Тут, Ваня, вишь, какая штука… Сам посуди: существуем мы тут мирно,
никого не трогаем. А вот, поди ж ты, взялись подсылать к нам таких,
как ты, убойцев. То из Рима, то своя Патриархия наймёт,
то сами по себе прут невесть откуда. Начитаются, понимаешь ли,
Стокера… Вот мы тут и порешили, стало быть, принять энти,
как их… превентивные меры, ага. Золотишко имеется:
мы клады в купальскую ночь видим. Ну, и разведка поставлена,
сам понимаешь. Слухом земля полнится - вот, свои через землю
и передают. Короче, делаю тебе от всего нашего обчества,
значить, оферту…
Над сельским кладбищем где-то в Калужской глубинке медленно
поднималось солнце. Ван Хельсинг шёл по колено в росистой
траве и улыбался. На груди пригрелась фляга, от души наполненная
гематухой. В левом кармане побрякивал увесистый мешочек с золотом,
выданный Прохором Петровичем в качестве аванса.
В правом кармане лежала свёрнутая бумага со словесными портретами
Блейда, Баффи и Сета Гекко. Жизнь снова обретала смысл…

- Вчера в Москве, в доме на улице Подбельского найдены тела двух пенсионеров. Их смерть наступила в результате отравления газом. Предполагается, что кто-то из супругов забыл выключить газ, - бодро читала текст диктор телевидения. - На месте происшествия находится наш корреспондент Юрий Заботов. Здравствуйте, Юрий! Была ли это утечка газа или пожилые люди стали жертвами неосторожного обращения с бытовой техникой?

На экране появилось усталое лицо немолодого корреспондента, сосредоточенно поправлявшего наушник:
- Здравствуйте, Ольга! Газовая техническая инспекция провела тщательную проверку внутридомового газового хозяйства и полностью исключила возможность утечки газа. На основании этого можно сделать вывод, что пожилые люди стали жертвами собственной неосторожности. Вот что рассказывают их соседи.

Камера плавно передвинулась и показала двух женщин на фоне обшарпанной пятиэтажки.
- Я собралась пойти в магазин, вышла из квартиры и тут почувствовала запах газа, - охотно начала рассказывать бойкая женщина лет шестидесяти. - Ну я сразу и вызвала газовщиков. Они приехали и начали звонить в дверь, а я им и говорю, что не надо звонить в дверь, надо ломать её! Там старики живут. Небось забыли газ закрыть, траванулись им, да и померли.
- А вы хорошо знали соседей?
- Да я их почти и не знала! Они лет пять назад переехали сюда, да, Ир?! - обратилась она за поддержкой к стоящей рядом соседке.
- Да, уж лет пять точно! Вроде они квартиру с дочерью разменяли и въехали сюда, - с готовностью подтвердила та.
- А дочь часто навещала их? - задал вопрос корреспондент.

Женщины недоуменно переглянулись, и первая ответила:
- Нее, мы не видели её. Их никто не навещал. Они вообще редко выходили на улицу. Если б не запах газа, то так и лежали бы они в квартире, пока не завоняли! - возмутилась она.
- Да, хорошо, что их быстро нашли! И хорошо, что газ не взорвался, а то взлетели бы мы тут все на воздух! - вновь поддержала её вторая.

Камера приблизилась и показала соседок крупным планом. На возбужденных лицах пожилых женщин читалось негодование: «Граждане, что ж это делается?! Мы тут все чуть не померли из-за этих выживших из ума стариков!» Большая грудь первой соседки бурно вздымалась перед камерой, выдавая крайнюю степень возмущения хозяйки. Бордовый румянец полыхал на ее щеках. Вторая соседка, поджав губы и не переставая сокрушенно качать головой, со скорбным укором смотрела в объектив. В кадре появились мальчишки. Они с любопытством заглянули в камеру, дурашливо помахали руками и, довольно смеясь, убежали.

Камера отъехала, и на экране вновь появилось лицо корреспондента:
- Таким образом, можно сделать вывод о том, что произошедшая сегодня трагедия вызвана не техническими неисправностями, а неосторожным обращением с газом. Хочется обратиться ко всем, у кого есть пожилые родители. Пожалуйста, не забывайте их, не оставляйте без помощи и присмотра. Ольга? - дежурно спросил он и замолчал в ожидании дополнительного вопроса.
- Спасибо, Юрий! - деловито ответила диктор и продолжила: - На связи был наш корреспондент Юрий Заботов. А теперь переходим к другим новостям.

***

Александр Ильич подошел к телевизору, выключил его и зашаркал в сторону кухни.
- Саш, ты куда? - раздался тихий голос жены.
- Кашу сварю на ужин! - ответил он и подумал с сожалением: «А плита-то у нас электрическая, не газовая …»
- Саш, я не буду кашу, не вари на меня!

Он обернулся и посмотрел на жену, лежавшую с прикрытыми глазами. Она лежала уже семь месяцев. «Перелом шейки бедра в таком возрасте - это очень плохо», - сказали ему в больнице и через две недели выписали его семидесятивосьмилетнюю жену домой. Через четыре месяца у нее образовались пролежни. Сил и средств ухаживать за ней не хватало. Старость, болезни, нищета. Жена страдала. Он тоже.

- Тома, надо все-таки поесть! Есть надо, - сказал он.
- Зачем, Саша? - спросила она тихо и открыла глаза.
«Чтобы жить», - хотел он ответить, но промолчал.

- Саш, подойди ко мне, - попросила жена.
Он подошел.
-Сядь, пожалуйста! - Она похлопала по краю кровати рядом с собой, и он послушно присел. Жена взяла его за руку, слабо улыбнулась и спросила:
- Саш, а помнишь, как мы сорок лет назад переехали в этот дом?
- Да, - ответил он.
- Мы хорошо жили.
- Да.
- А помнишь нашего кота Мурзика? - снова спросила жена.
- Да, - ответил он.
- Вот хулиган был! Любил нас… - Она улыбнулась и замолчала.

- А … нашего Юрку помнишь? - спросила она еще тише после паузы.
- Да, - ответил он.
- Он ведь хорошим мальчиком рос, правда?
- Правда, - ответил он.
- Интересно, как он?
- Наверное, хорошо. Ты же видела сейчас.

Они помолчали.
- Саш, а ты правда любил меня всю жизнь?
- Правда. А ты меня?
- И я тебя! Мне так жаль, что всё так получилось. Это я должна бы ухаживать за тобой! У тебя подагра, у тебя давление, у тебя сердце!

Они снова замолчали: оба знали, что букет её болезней и больше, и пышнее. Жена ласково сжала его ладонь:
- Прости меня, что я заболела! Кто ж знал, что у нас получится такая никчёмная, нищая старость? - Она тяжело вздохнула, и по щеке скатилась слеза.

Александр Ильич почувствовал, как в груди жгуче защемило сердце:
- Ты меня прости, родная!

Он нагнулся к ней утешить и аккуратно, чтобы не причинить боль, обнял ее хрупкое, как у воробышка, тело. Рука провалилась в подушку, и вдруг жуткая мысль пронзила Александра Ильича. Он отстранился и оторопело посмотрел на жену. По ее изможденному лицу текли скорые старческие слезы.

В памяти вспыхнул эпизод из прошлого. Молодая Томочка так же, как сейчас, лежит в кровати, но светится счастьем и улыбается. Она запускает руку в его волосы, нежно перебирает их между пальцами и ласково притягивает его к себе для поцелуя… Разве мог он тогда представить, какая страшная мысль пронзит его сегодня током и застрянет в голове?

- Что с тобой, Саша? - насторожилась жена, чутко уловив перемену в нем. Она перестала плакать, смахнула ладонью остатки слез и внимательно посмотрела на мужа. Ему показалось, что она прочла его страшные мысли и согласилась с ним. Они вообще всегда хорошо понимали друг друга без слов.

- Иди ко мне, бедный мой, - сказала она с грустной улыбкой и протянула к нему руку.
Александр Ильич, забыв о предосторожностях, прильнул к жене, и пролежни тотчас отозвались нестерпимой болью. Она застонала, вцепилась в мужа руками и горячо прошептала:
- Я не могу так больше, Саша. Не хочу!

Его сердце рвалось на части. Он начал судорожно и беспорядочно целовать ее в шею, щеки, лоб, нос, волосы, нашел губы и ненадолго приник к ним, собираясь с духом и силами. Потом он схватил подушку и, прервав поцелуй, быстро накрыл ею лицо жены и со всей силой налёг на нее. Ее худое, немощное тело почти не сопротивлялось, руки и ноги слабо дергались. «Господи, прости меня, Томочка! Господи, прости меня, господи, прости», - сквозь слезы бормотал Александр Ильич, навалившись на жену всем своим весом и пережидая ее последние судороги. Он лежал на жене, сжимал ее в объятиях, и тело его сотрясалось от глухих рыданий. Со стороны это могло выглядеть как акт любви.

Когда жена затихла, Александр Ильич убрал с ее лица подушку, дрожащими руками закрыл рот и глаза, пригладил спутавшиеся волосы. Он заботливо привел тело в ровное положение, аккуратно расправил складки на ночной сорочке, укрыл жену одеялом, достал из-под него ее безжизненные руки и сложил их, как складывают покойникам. Вот и отстрадалась его Томочка.

Александр Ильич положил свою ладонь на руки жены, которые заботились о нем почти шестьдесят лет, и завыл. Он выл без слез, долго и громко. А потом вышел на балкон, встал на табуретку и опрокинул свое тело с девятого этажа. От сквозняка балконная дверь хлопнула и плотно закрылась. С потолка отвалился кусок штукатурки, со стены упала черно-белая фотография, и в квартире воцарилась тишина.

***

В этот же день в местных вечерних новостях небольшого городка сообщили:
- Сегодня в доме на улице Победы произошла трагедия. Восьмидесятилетний пенсионер задушил свою жену, после чего выбросился с балкона квартиры, расположенной на девятом этаже. По словам соседей, это была спокойная, интеллигентная пара, которая в последнее время вела уединенный образ жизни. Наш корреспондент Ирина Соловьева передает с места событий.

Камера взяла крупный план двух соседей.
- Ой, да я даже и не знаю, что сказать! Эти Заботовы такие тихие, спокойные люди были! Кто бы мог подумать на них такое! Александр Ильич всегда такой вежливый был! И Томочку, жену свою, любил. Они хорошо жили, сколько лет вместе, и не ссорились никогда, - сказала одна соседка. На лице ее читалась растерянность.

- Да, жили они дружно, - с готовностью подтвердила другая. - Только я их в последнее время вообще редко видела. Они из дома почти не выходили.

- А родственники у них есть? Навещал их кто-нибудь? - поинтересовалась корреспондент.

Соседки переглянулись и единодушно покачали головами:
- Нет, - ответила вторая, более бойкая. - У них сын был Юрка, да только он давно уехал, где-то в другом городе живет.

- Да в Москве он живет! На телевидении работает, как вы, репортером. Его сегодня в новостях показывали, - вновь вступила в диалог первая и вдруг без перехода заявила: - Ой, а Александр Ильич-то, наверное, умом тронулся!

- Почему вы так решили?

- А он перед смертью долго выл. Я сама слышала.

1. Эрих Мария Ремарк.

- Иди ко мне, - сказал Волк.
Красная Шапочка налила две рюмки коньяку и села к нему на кровать. Они вдыхали знакомый аромат коньяка. В этом коньяке была тоска и усталость - тоска и усталость гаснущих сумерек. Коньяк был самой жизнью.
- Конечно, - сказала она. - Нам не на что надеяться. У меня нет будущего.
Волк молчал. Он был с ней согласен.

2. Джек Лондон.

Но она была достойной дочерью своей расы; в ее жилах текла сильная кровь белых покорителей Севера. Поэтому, и не моргнув глазом, она бросилась на волка, нанесла ему сокрушительный удар и сразу же подкрепила его одним классическим апперкотом. Волк в страхе побежал. Она смотрела ему вслед, улыбаясь своей очаровательной женской улыбкой.

3. Ги Де Мопассан.

Волк ее встретил. Он осмотрел ее тем особенным взглядом, который опытный парижский развратник бросает на провинциальную кокетку, которая все еще старается выдать себя за невинную. Но он верит в ее невинность не более ее самой и будто видит уже, как она раздевается, как ее юбки падают одна за другой и она остается только в рубахе, под которой очерчиваются сладостные формы ее тела.

4. Габриэль Гарсиа Маркес.

Пройдет много лет, и Волк, стоя у стены в ожидании расстрела, вспомнит тот далекий вечер, когда Бабушка съела столько мышьяка с тортом, сколько хватило бы, чтобы истребить уйму крыс. Но она как ни в чем не бывало терзала рояль и пела до полуночи. Через две недели Волк и Красная Шапочка попытались взорвать шатер несносной старухи. Они с замиранием сердца смотрели, как по шнуру к детонатору полз синий огонек. Они оба заткнули уши, но зря, потому что не было никакого грохота. Когда Красная Шапочка осмелилась войти внутрь, в надежде обнаружить мертвую Бабушку, она увидела, что жизни в ней хоть отбавляй: старуха в изорванной клочьями рубахе и обгорелом парике носилась туда-сюда, забивая огонь одеялом.

5. Харуки Мураками.

Когда я проснулся, Красная Шапочка еще спала. Я выкурил семь сигарет подряд и отправился на кухню, где начал готовить лапшу. Я готовлю лапшу всегда очень тщательно, и не люблю, когда меня что-то отвлекает от этого процесса. По радио передавали Пинк Флойд. Когда я заправлял лапшу соусом, в дверь раздался звонок. Я подошел к двери, заглянув по пути в комнату. Красная Шапочка еще спала. Я полюбовался ее ушами, одно ухо было подсвечено утренним солнцем. Я в жизни не видел таких ушей… Открыв дверь, я увидел Волка. На память сразу пришла Овца…

6. Ильф и Петров.

В половине двенадцатого с северо-запада, со стороны деревни Чмаровки, в Старгород вошла молодая особа лет двадцати восьми. За ней бежал беспризорный Серый Волк. - Тетя! - весело кричал он. - Дай пирожок! Девушка вынула из кармана налитое яблоко и подала его беспризорному, но тот не отставал. Тогда девушка остановилась, иронически посмотрела на
Волка и воскликнула:
- Может быть, тебе дать еще ключ от квартиры, где бабушка спит?
Зарвавшийся Волк понял всю беспочвенность своих претензий и немедленно
отстал.

7. Ричард Бах.

- Я чайка! - сказал Волк.
- Это иллюзия, - ответила Красная Шапочка.
Под крылом с размахом 10,17 «Сессны-152» с горизонтальным четырехцилиндровым двигателем Lусотiпд О-235-L2С объёмом 3.8 л. и мощностью 1 110 л.с. при 2550 об/мин проносились синие верхушки волшебного леса. Самолет приземлился у домика на опушке, сложенного из белого камня.
- Ты видишь домик? - спросила Красная Шапочка, хитро улыбнувшись.
- Мы сами притягиваем в свою жизнь домики и бабушек, - вздохнул Волк.

8. Виктор Гюго.

Красная Шапочка задрожала. Она была одна. Она была одна, как иголка в пустыне, как песчинка среди звезд, как гладиатор среди ядовитых змей, как сомнабула в печке…

9. Эдгар По.

На опушке старого, мрачного, обвитого в таинственно-жесткую вуаль леса, над которым носились темные облака зловещих испарений и будто слышался фатальный звук оков, в мистическом ужасе жила Красная Шапочка.

10. Уильям Шекспир.

Съесть или не съесть, вот в чем вопрос?

11. Сергей Лукьяненко.

Встаю. Цветная метель дип-программы стихает. Вокруг желто-серый, скучный и мокрый осенний лес. Передо мной лишь одно яркое пятно - красная шапочка на голове маленькой, лет семи-восьми, девочки. Девочка с испугом смотрит на меня. Спрашивает:
- Ты волк?
- Вот уж вряд ли, - отвечаю, оглядывая себя - не превратился ли я в волка? Нет, не похоже. Обычный голый мужик, прикрывающий срам распареным березовым веником. А что я мог поделать, когда от переполнения стека взорвались виртуальные Сандуны? Только сгруппироваться и ждать, куда меня выбросит…
- Я иду к бабушке, - сообщает девочка. - Несу ей пирожки.
Похоже, меня занесло на какой-то детский сервер.
- Ты человек или программа? - спрашиваю я девочку.
- Бабушка заболела, - продолжает девочка.
Все ясно. Программа, да еще из самых примитивных. Перестаю обращать на девочку внимание, озираюсь. Где же здесь выход?
- Почему у тебя такой длинный хвост? - вдруг спрашивает девочка.
- Это не хвост, - отвечаю я и краснею.
- Не льсти себе. Я говорю о следящих программах, которые сели на твой канал, - любезно уточняет девочка. Голос ее резко меняется, теперь передо мной - живой человек.

12. Патрик Зюскинд.

Запах Волка был омерзителен. Он пах, как пахнет каморка дубильщика, в которой разлагались трупы. От его грязной, серой шкуры, исходил непередаваемый запах мертвечины, сладко-горький, вызывавщей тошноту и омерзение. Сам Волк не чувствовал этого, он был полностью сосредоточен, он любовался Красной Шапочкой. Она пахла фиалкой на рассвете, тем непередаваемым запахом, который бывает у цветов лишь за пару минут до рассвета, когда еще бутон не полностью раскрылся.

13. Оноре де Бальзак.

Волк достиг домика бабушки и постучал в дверь. Эта дверь была сделана в середине 17 века неизвестным мастером. Он вырезал ее из модного в то время канадского дуба, придал ей классическую форму и повесил ее на железные петли, которые в свое время, может быть, и были хороши, но ужасно сейчас скрипели. На двери не было никаких орнаментов и узоров, только в правом нижнем углу виднелась одна царапина, о которой говорили, что ее сделал собственной шпорой Селестен де Шавард - фаворит Марии Антуанетты и двоюродный брат по материнской линии бабушкиного дедушки Красной Шапочки. В остальном же дверь была обыкновенной, и поэтому не следует останавливаться на ней более подробно.

14. Редьярд Киплинг.
- Мы с тобой одной крови! - крикнула Красная Шапочка вслед волку. - Доброй охоты!

Кристофер едва волочил ноги. Ноздреватый снег, такой же блестящий и разноцветный от бликов раннего солнца, как мятая фольга, которой бедняки покрывают ёлочные игрушки, хрустел под ногами мальчика, и Кристофер невольно вспомнил страшилки задиристых братьев. Они говорили, что дьявол, насытившись страданиями грешников, возвращал мертвецов на землю в виде снега, и хруст, который мы слышим, наступая в сугроб, не что иное, как хруст их проклятых костей. Съёжившись, он прибавил шаг.

Ревущий ветер заметал цепочку его маленьких косолапых шагов и не терял надежды повалить мальчика в сугроб. Но Кристофер, хоть и шатаясь, упорно продолжал путь, натянув дырявую курточку Тома на красные уши. Том, старший из семи детей, день и ночь проводил в мастерской отца, чиня обувные колодки, и, полируя без того лоснящиеся от воска сапоги достопочтенных господ. Тяжело прокормить большую семью, особенно, когда твоя мать безнадёжно больна и не может заниматься хозяйством, а обнаглевший булочник просит плату за то, что твой неусидчивый двенадцатилетний брат выполняет за него всю грязную работу, но при этом, гордо именуется учеником.

Кристофер торопился. На днях пекарь, у которого он ходил в подмастерьях, напился кислого вина и поведал мальчику удивительную историю. По его словам, на окраине города есть, на первый взгляд, ничем не примечательная лавка, коих можно насчитать с десяток на каждой улице. Но она интересна тем, что ей заправляет не человек, а птица и не просто птица, а чёрный дрозд, готовый исполнить любое твоё желание за чисто символическую плату. Монет, ни золотых, ни медных, хозяин не берёт. За свои услуги дрозд просит всего лишь кусочек души, но разве это много, если взамен ты можешь получить всё, о чём мечтаешь? Сам пекарь в загадочной лавке не бывал, но слышал от порядочных людей, что ещё никто не покидал её разочарованным или обманутым Чёрным Дроздом.

Продрогший от холода Кристофер замер у входа. Деревянная вывеска «Лавка Чёрного Дрозда» с изображением длинного клюва под шляпой покачивалась на ветру и зловеще скрипела. Не решаясь открыть дверь, мальчик топтался на месте. С одной стороны, он, как добрый христианин, не может обменять часть своей души на мирские блага, но с другой, душа же бессмертна, а мать больна, неужели Господь не простит ему этот грех?

Зазвенели рождественские колокольчики, и Кристофер, оставив былые сомнения, погрузился в мир тихой музыки, доносившейся из тёмного угла, и тонких запахов свежеиспечённых кексов. Посетителей в лавке не было, поэтому мальчик с лёгким сердцем, не боясь, что кто-то расскажет Тому, что он убежал из пекарни, разгуливал по крохотному помещению и рассматривал заботливо расставленные товары на полках.

Сколько же здесь игрушек! И повозки из древесины, и керамические лошадки, и тряпичные куклы, которые бы так понравились сёстрам! Даже есть заводной рыцарь! Эх, вот бы иметь такого рыцаря! Все мальчишки бы обзавидовались!
- Я могу тебе чем-то помочь? - Кристофер обернулся.
За прилавком стоял Чёрный Дрозд, только выглядел он совсем не так, как описывал его пекарь. Вместо гигантской говорящей птицы на мальчика смотрела худющая фигура в тёмном плаще, и, судя по её пристальному взгляду, за белой маской с толстыми швами по краям определённо скрывалось человеческое лицо. Хотя клюв у хозяина действительно имелся, но вряд ли птицы носят низкие кожаные шляпы с широкими полями.

- Это лавка, в которой исполняются все желания?

Чёрный Дрозд улыбнулся. Конечно, Кристофер не мог знать это наверняка, но ему показалось, что губы мужчины шевельнулись, не смотря на то, что их скрывала маска. Вне всяких сомнений Чёрный Дрозд был высоким мужчиной со спокойным голосом, хотя говорил он требовательным тоном, какой бывает у учителей, когда они спрашивают, выучил ли ты урок.

- О, мой маленький друг! Я могу воплотить в жизнь твою самую сокровенную мечту! Тебе стоит только попросить. - сказал хозяин лавки и достал из-под прилавка железный стаканчик. - И, разумеется, заплатить… Попробуй мой шоколад. - он протянул стаканчик Кристоферу.

- За него мне тоже придётся платить?.

Чёрный Дрозд рассмеялся. Его смех, подобный карканью тысячи ворон, эхом пронёсся по лавке.

- Не волнуйся, милый мальчик, я не возьму с тебя платы. Забудь, что я хозяин лавки, представь, что я твой друг! Ты же берёшь угощения от друзей?
Кристофер недоверчиво посмотрел в стакан. Бурлящая жидкость, покрытая тонкой плёнкой, не вызывала желания её пробовать.

- Однажды Том приносил нам шоколад. - задумчиво протянул юный посетитель. - Он был горький и невкусный.

- Мой шоколад тебе понравится. Пробуй, не стесняйся!

Кристофер неохотно лизнул край стакана. Чёрный Дрозд не обманул! Шоколад действительно оказался вкусным, но почему-то горячим.

- Люди думают, что правильно его готовят. - мужчина забрал у довольного мальчика пустой стакан. - Но теперь ты знаешь, что они ошибаются. Только никому рассказывай, что пробовал в моей лавке вкусный шоколад. Пусть это останется нашим маленьким секретом. - Чёрный Дрозд наклонился к Кристоферу и вытер ему щёки своим белоснежным платком.

Страх в голубых глазах мальчика сменился благодарностью.

- Я никому об этом не расскажу! Даже Тому!

Чёрный Дрозд кивнул.

- Ты пришёл за сладостями? Или, может быть, за игрушками?

Кристофер восторженно ахнул: над его головой развернулась настоящая баталия! Игрушечные рыцари сражались не на жизнь, а не смерть за внимание прекрасных тряпичных кукол в круговороте из печенья, кексов и сладких пирожков. Мальчик то и дело подпрыгивал, чтобы взять очередную булочку, а Чёрный Дрозд, круживший рядом с Кристофером, незаметно и совсем не больно отщипывал по кусочку его невинной души.

Волшебство исчезло, и игрушки вернулись на полки, когда Кристофер, пожалуй, впервые в жизни, досыта наелся и сел на расшатанную табуретку. Мальчик был так счастлив, что даже не поинтересовался, откуда она взялась.

- Ты получил всё, что хотел? - спросил Чёрный Дрозд, и Кристофер виновато опустил глаза.

- На самом деле я пришёл сюда с другим желанием. Я хотел, чтобы моя мама больше не болела.

- Я могу исполнить и это желание.

Кристофер смущённо и вымученно улыбнулся. Он боялся, что из-за своей беспечности не сможет спасти мать.

- Всего один кусочек твоей души, и твоя мама больше никогда не будет болеть. - Чёрный Дрозд подошёл к мальчику. Кристофер кивнул и закрыл глаза. Но только Чёрный Дрозд знал, что этот кусочек - всё, что осталось от души подмастерья пекаря…

…Зазвенели рождественские колокольчики, и в лавку вошла рыжеволосая девушка. Она была одета по последней моде и, судя по цветочному запаху, посетительница щедро обливалась духами, купленными у флорентийца Рене в Париже. Платья, представленные в лавке, привели молодую особу в восторг, а также броши, перчатки, веера и другие товары. Казалось, это место создано специально для неё!

- Я могу тебе чем-то помочь? - спросил Чёрный Дрозд.

…Том искал брата почти целый месяц: расспрашивал друзей мальчика, пекаря, проходящих мимо горожан, но никто не видел Кристофера, точно он провалился сквозь землю. Ходил Том и на окраину города, но люди, проживавшие там, лишь посмеялись: вон, посмотри, на лавку, о которой ты спрашиваешь! Разве она похожа на ларец с чудесами? Брось, друг! Чёрный Дрозд - всего лишь легенда! Загулял твой братец, ещё вернётся, не береди зря душу!

Том заглянул в щель между досками, которой был заколочен вход в лавку, но не увидел ничего кроме пыли на пустых полках. Деревянная вывеска натужно скрипела.

… - Я хочу примерить это платье! - рыжеволосая девушка схватила шёлковый наряд.

- Всё, что пожелаешь. - ответил Чёрный Дрозд и, повернувшись к двери, улыбнулся.

Не всем удаётся войти в лавку Чёрного Дрозда. Но тот, кто в неё вошёл, уже никогда из неё не выйдет.

Что до матери Кристофера, так Чёрный Дрозд сдержал своё обещание. Мать мальчика больше никогда не болела. Женщина умерла.

***
От автора:

На этот рассказ меня вдохновило стихотворение моего доброго знакомого Дмитрия.
Оригинал: Кощейъ «Черный дрозд».
Это не переделанное в прозу произведение Дмитрия, а всего лишь мой ассоциативный ряд, который появился в моей голове, когда я читала его стихотворение.
К сожалению, правила сайта не позволяют мне вставить ссылку на его работу. Однако, если вы не сможете найти его сами в Интернете по поиску, вы всегда можете написать мне в личные сообщения, и я с радостью ей с вами поделюсь!

Вы когда-нибудь пили чай в такой приятной компании? Я в последнее время пью постоянно. Слева сидит Любовь, напротив - Одиночество. Они спорят. В принципе, как обычно. Тема спора у них всегда почему-то одна - что лучше: быть сильной женщиной или любимой.
Мне уже просто надоело их слушать, я за ними просто наблюдаю. Одиночество - высокая, красивая девушка. Она не «серая мышка», как представляется многим. Одиночество вполне ухожена, и даже одета со вкусом. Ну и что, что в черное? Ей черный цвет очень к лицу, даже слишком. Сколько бы я за ней не наблюдала, она мне почему-то кажется очень грациозной и совсем не гордой. Она из сильных женщин, но вполне общительная и веселая, другие сильные женщины - не такие. Правда, люди слишком много уделяют внимания её имени - Одиночество. Как по мне, оно красивое и даже звучит, как мелодия. В общем, Одиночество не такая уж плохая подружка.
А Любовь - это моя надёжная опора. Всегда рядом, всегда поддержит. Она переживает сейчас нелёгкие деньки, но выглядит потрясающе. У неё красивые рыжие волосы, завязанные в хвостик, уложенная набок челка. Сейчас она одета в черные брюки, белый свитерок и черную жилетку. Цвета она меняет по настроению: жизнь не удалась - черно-белый, всё прекрасно - все цвета радуги. Что меня в ней привлекает, так это чувство юмора. Оно у неё не исчезает даже в самые трудные моменты. Вот и сейчас - ей плохо, но она шутит и даже пытается развеселить меня.
Судя по тому, в какую сторону зашел спор - у моих подружек выходит ничья. Но они не перестают спорить, правда, это ненадолго - в вазочке скоро закончится печенье. А когда заканчивается печенье, они сразу замолкают и, не сговариваясь, спрашивают у меня, на чьей я стороне. Они знают мою точку зрения, но всегда задают этот вопрос. Приходится отвечать: «Как по мне, настоящая женщина должна быть сильной всегда, так же как и любимой. Но нам это не удается совместить - мужчины не любят сильных женщин, потому что они могут все сделать сами, а тех, кто просто хотят быть любимыми - они отталкивают, мол, они беззащитные и слабые. Вот и приходится нам всю жизнь играть роли, подстраиваясь под мужчин».
Потом я иду за печеньем, ложу его в вазочку - и спор продолжается. Правда, теперь уже о другом: «Кто они, мужчины? Властелины всего мира или просто мелкие букашки под ногами у женщин?»
Этот спор продолжается долго, я даже успеваю сделать все свои дела. Но самое интересное то, что Одиночество и Любовь приходят к одному и тому же выводу: «Даже сильным женщинам нужен мужчина. Чтобы любил, целовал, обожал. А из всего этого выходит, что мы, женщины, все-таки зависим от мужчин, значит, они - властелины. И даже если не мира, то наших сердец, точно».

Презабавная история произошла со мной на транспорте этой осенью.

Конечно, эта история, как бы сказать, не бичует разные темные стороны нашей жизни и не откликается на урожай, на отсутствие тары, и так далее, и тому подобное. А просто в ней говорится, чего со мной этим летом произошло.

Хотя, с другой стороны, прочитавши этот рассказ, можно, безусловно, заклеймить порядочки и вообще железнодорожную администрацию, зачем она допускает такие прискорбные факты. Так что, вообще говоря, эта сатира не совсем беззубая. Она кое-кого кусает и кое-кого призывает к порядку.

Тем более, действительно, нельзя же допускать подобные обстоятельства. Что вы, что вы!

А ехал я, конечно, в Москву. Из Орловской губернии. Я там был в одном совхозе. Поглядел, как и чего там делается.

Действительно верно, очень грандиозные картины наблюдаются. Тракторы ходят взад и вперед. Всюду на сегодняшний день пшеница поспевает. Овес так и растет из-под земли.

Но, конечно, не об этом речь.

А сажусь я в поезд на своей станции Петровская, чтобы, конечно, после незабываемых картин природы следовать в Москву.

И вот, подходит почтово-пассажирский поезд в 6.45 вечера.

Сажусь в этот поезд.

Народу не так чтобы безобразно много. Даже, в крайнем случае, сесть можно.

Прошу потесниться. Сажусь.

И вот гляжу на своих попутчиков.

А дело, я говорю, к вечеру. Не то чтобы темно, но темновато. Вообще сумерки. И огня еще не дают. Провода экономят.

Так вот гляжу на окружающих пассажиров и вижу - компания подобралась довольно славная. Такие все, вижу, симпатичные, ненадутые люди.

Один такой без шапки, длинногривый субъект, но не поп. Такой вообще интеллигент в черной тужурке.

Рядом с ним - в русских сапогах и в форменной фуражке. Такой усатый. Только не инженер. Может быть, он сторож из зоологического сада или агроном. Только - видать - очень отзывчивой души человек. Он держит своими ручками перочинный ножик и этим ножичком нарезает антоновское яблоко на кусочки и кормит своего другого соседа - безрукого. Такой с ним рядом, вижу, безрукий гражданин едет. Такой молодой пролетарский парень. Без обеих рук. Наверное, инвалид труда. Очень жалко глядеть.

Но он с таким аппетитом кушает. И, поскольку у него нету рук, тот ему нарезает на дольки и подает в рот на кончике ножа.

Такая, вижу, гуманная картинка. Сюжет, достойный Рембрандта.

А напротив них сидит немолодой седоватый мужчина в черном картузе. И все он, этот мужчина, усмехается.

Может, до меня у них какой-нибудь слишком забавный разговор был. Только, видать, этот пассажир все еще не может остыть и все хохочет по временам: «Хее и хее!»

А очень меня заинтриговал не этот седоватый, а тот, который безрукий. Такой, вижу, молодой, а уж безрукий.

И гляжу я на него с гражданской скорбью и очень меня подмывает спросить, как это он так опростоволосился и на чем конечности потерял. Но спросить неловко.

Думаю, привыкну к пассажирам, разговорюсь и после спрошу.

Стал посторонние вопросы задавать усатому субъекту, как более отзывчивому, но тот отвечает хмуро и с неохотой.

Только вдруг в разговор со мной ввязывается первый интеллигентный мужчина, который с длинными волосами.

Чего-то он до меня обратился, и у нас с ним завязался разговор на разные легкие темы и за жизнь - куда едете, почем капуста и есть ли у вас жилищный кризис на сегодняшний день.

Он говорит:

- У нас жилищного кризиса не наблюдается. Тем более, мы проживаем у себя в усадьбе, в поместье.

- И что же, говорю, вы комнату имеете или как, угол?

- Нет, говорит, зачем комнату. Берите выше. У меня шестнадцать комнат, не считая, безусловно, людских, сараев и так далее.

Я говорю:

- Что ж, говорю, вас не выселили в революцию, или это есть совхоз?

- Нет, говорит, это есть мое родовое поместье, особняк. Да вы, говорит, приезжайте ко мне. Я еще довольно роскошно живу. Иногда вечера устраиваю. Кругом у меня фонтаны брызжут. Симфонические оркестры поминутно собачьи вальсы играют…

- Что же вы, говорю, я извиняюсь, арендатор будете или вы есть частное лицо?

- Да, говорит, я частное лицо. Я помещик.

- То есть, говорю, как вас, позвольте, понимать? Вы есть бывший помещик? То есть, говорю, пролетарская революция смела же вашу категорию. Я, говорю, извиняюсь, мне чего-то не разобраться в этом деле. Может быть, у вас дарственное имение за особые заслуги перед революцией? Он говорит:

- Ну да, безусловно, за особые заслуги… Да вы приезжайте - увидите. Ну, хотите, - сейчас заедем ко мне? Очень, говорит, роскошную жизнь встретите. Поедем.

Что, думаю, за черт! Поехать, что ли, поглядеть, как это он сохранился сквозь пролетарскую революцию. Или он брешет.

Тем более - вижу - седоватый мужчина смеется. Все хохочет: «Хее и хее!»

Только я хотел сделать ему замечание за неуместный смех, а который усатый, который раньше нарезал яблоко, отложил свой перочинный нож на столик, дожрал остатки и говорит мне довольно громко:

- Да вы с ними перестаньте разговор поддерживать. Это психические.

Тут я поглядел на всю честную компанию и вижу - батюшки мои! Да ведь это, действительно, ненормальные едут со сторожем. И который длинноволосый - ненормальный. И который все время хохочет. И безрукий тоже. На нем просто смирительная рубашка надета - руки скручены. И сразу не разобрать, что он с руками. Одним словом, едут ненормальные. А этот усатый - ихний сторож. Он их перевозит.

Гляжу я на них с беспокойством и нервничаю - еще, думаю, черт их побери, задушат, раз они есть психические и не отвечают за свои поступки!

Только вдруг - вижу - один ненормальный с черной бородой, мой сосед, поглядел своим хитрым глазом на перочинный ножик и вдруг - хватает его в руку.

Тут у меня сердце екнуло, и мороз по коже прошел. В одну секунду я вскочил, навалился на бородатого и начал у него ножик отбирать.

А он отчаянное сопротивление мне оказывает. И прямо меня норовит укусить своими бешеными зубами.

Только вдруг усатый сторож меня назад оттягивает.

- Чего вы, говорит, на них навалились, как вам, право, не совестно! Это ихний ножик. Это не психический пассажир. Вот эти трое - да, мои психические. А этот пассажир просто едет, как и не вы. Мы у них ножик одалживали - попросили. Это ихний ножик. Как вам не совестно!

Которого я подмял, говорит:

- Я же им ножик давай, они же на меня и накидываются! Душат за горло! Благодарю - спасибо! Какие странные поступки с ихней стороны!

Я говорю:

- Я извиняюсь, я думал - вы психический.

- Вы, говорит, думали! Думают индейские петухи!..

Чуть, сволочь, не задушил за горло.

Тут, слегка побранившись, мы вскоре приехали на станцию Игрень, и наши психические со своим проводником вышли. И вышли они довольно в строгом порядке. Только что «безрукого» пришлось слегка подталкивать.

А после кондуктор нам сказал, что на этой станции Игрень как раз имеется дом для душевнобольных, куда довольно часто возят таких психических. И что как же их еще возить? Не в собачьей теплушке же? Обижаться нечего.

Да я, собственно, и не обижаюсь. Глупо, конечно, произошло, что разговорился, как дурак, но ничего! А вот которого я подмял, тот, действительно, обиделся. Он долго глядел на меня хмуро и следил за моими движениями. А после, не ожидая от меня ничего хорошего, перешел с вещами в другое отделение.

Пожалуйста!

- Ну что за день, - сказал Он, глядя как дождь смывает остатки губной помады с окна. - Постой, какой дождь в космосе? Какая помада? Она была не на окне, а на стакане с энергетиком…

Он открыл глаза и зажмурился от яркого, люминисцентного света, струившегося со стен узкой камеры. Девушка с яркой помадой на губах подарила ему потрясающий секс и… исчезла. Потом пришли роботы и задавали вопросы. Оказывается, Она была несовершеннолетней. И роботом. Людям строго запрещено иметь с ними секс. А разве бывают несовершеннолетние роботы? Он не знал. Незнание не освобождает.

Как они узнали про Нее? Нашли ДНК в помаде. И приговорили к высшей мере. Тюрем на земле нет, Его запустили в космос в одиночной ракете. Ни еды, ни воды, ни секса. Как жить? Зачем жить, вон красная кнопка. Можно ждать, когда умрешь медленной смертью. А можно самому выбрать момент…

Но сперва вспомнить. Прокрутить с начала до конца. Для несовершеннолетней Она была слишком умелой, для робота - слишком живой. Неважно. Он один. И обречен. Во сне Он представит все, что можно и нельзя и умрет на пике.

Красные губы коснулись его губ

Красная кнопка.

Взрыв…

Я знаю, что люди подобны яблокам: их первая половина спелая, а вторая - гнилая. Поэтому твоё впечатление о вкусе будет зависеть от того, с какой стороны ты начнёшь кусать.

Как явление, ну, или мем Кириллофисент появился в 2014, совершенно случайно и неожиданно, никто из оддфанов не знает (и никогда не узнает), кто, когда, а главное зачем, его придумал. Это тайна. Но «нашим» он нравится, такой свой фанатский мем, наряду с «телеком Хасанышина на балконе 16 этажа», «кастрлюлями», «мавзолеями» и прочим… Но это «прочее» появилось гораздо позже, всё-таки, Кириллофисент никому не отдаст пальму первенства. В инете, кстати, до сих пор гуляют первые версии - с кривыми рогами и без крыльев. Можно сказать, что именно рогатый дал толчок к созданию Ч.Г.О. вот такая вот история.

За закрытой дверью во вчера, что-то окликнуло меня и утекло сквозь пальцы. Да, такое вот свойство у «вчера». Может быть вьюга или чья-то мертвая, ранее горячо любимая сестра. У времени есть свойство так шутить. Да, кстати, сквозь пальцы просочились остатки вчерашней борьбы. Ох, каким большим значением она была наделена тогда. Казалось, что земля из-под ног уйдет. Смысл жизни, не меньше. В горле черная дыра мокрая, а из рук летят молнии. По пояс в обиде, по горло в досаде я позабыл все имена. Вдруг пошел дождь, снег, вся влага упала с неба, как назло, и остудила всё. Черт, теперь я забыл свое имя, но вспомнил другие. Но уже через эту обледенелую переправу, где температуры опустились ниже абсолютных величин, бесполезно дергаться, да и не за чем. Но я все же зайду туда, разобью колени и свой нос. А вдруг там что-то есть. Так всегда - «а вдруг».

ДЕЙСТВИЕ ШЕСТОЕ, ЯВЛЕНИЕ ОДИНАДЦАТОЕ.

САГА О БЕЗЖАЛОСТНОЙ СУДЬБЕ КИБЕРВОЛКА.

- Отец мой - лабрадор,
Мамаша - волчиха,
А я кришнаит…
Кришнаит-хищник.

- Откуда ты, брат?

- Из лаборатории.

ДЕЙСТВИЕ ШЕСТОЕ, ЯВЛЕНИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ.

ОДИН ДЕНЬ ИЗ ЖИЗНИ СТАРЕЮЩЕГО МАССАЖИСТА.

Всю ночь он лихорадочно ёрзал, не находя успокоения, но пробудившись встретил страдания ещё более тяжкие - «Антрацита истины» поджидала Лулу и от этого на душе становилось особенно мерзко:

- Доброе утро, Антрацитушка! - обычно вслед за этим убаюкивающим приветствием дело по многолетней семейной привычке своим чередом и немедля переходило в драку.

После исполнения последней формальности он был уже наготове, забившись под новое, отсверкивавшее вишнёвой эмалью, корыто.

Молча, прошла томительная минута ожидания и в его убежище деликатно постучали:

- Мне не нужны новые стельки! Я жажду поэзии!

- Ну, вот вам, Лулу, я дарю эти строки.

- Как неожиданно! Какие же строки?

- Текущего года.
Анонсировать не разрешаю:

«Проститутки торгуют лишь телом
А вы отдаёте и время, и труд
И поверьте, я это ценю.
Запримечу, что всё это даром.
Не томитесь, Лулу!
Занимайтесь хозяйством по дому и стельками ортопедическими»…

Извините, не знаю, как лучше закончить.
(С троглодитской принцессою нужно быть очень тактичным - спесива и вспыльчива).
Может партию в шахматы? Так, между делом.
Мой ход неожидан: «е2 - е4».
Препарируйте, выпад!
Застыли в цейтноте, дрожите от ужаса, словно безвольная курица?

- Шалунишка, опять ты ребячишься! Съешь лучше плюшку.

- Я крендель желаю!

Отец звал её Людой, подруги, которых у неё можно было пересчитать по пальцам одной руки, - Люсей. Остальной деревенский люд, включая и нас, по её мнению, друзей, - Вороной.

Она и вправду была похожа на встревоженного вороненка. Неуклюжая девчоночья фигура, вечно растрепанные черные волосы, падающие сосульками на её худенькие плечи. Довершали её портрет огромные зеленые глазищи, смотревшие на окружающий мир с недоверием и ожиданием подвоха, которого с нашей стороны можно было ожидать в любое время. Чисто ворона. Но называть её так, в глаза, мы побаивались.

Мы - это я и закадычный дружок Серега или Серый, как я его звал. Люська не любила свое прозвище, как не любила матерную брань, вино и слезы. В бой наша подруга кидалась молча и яростно, и мы не раз носили на своих физиономиях отметины за свою несдержанность в речах. Ногти Люська отращивала любовно.
Но наши краткие ссоры заканчивались всегда одинаково. Люська вытаскивала из кармана пузырек зеленки, срывала первый попавшийся лопух и по-матерински, заботливо обрабатывала наши ранения - искупала свою вину.

Так счастливо текло наше детство на берегу прекраснейшей из всех рек - Выми, окруженной непроходимыми лесами. Развлечениями в основном были летом - речка, а зимой - тайга. В свободное от наших увлечений время мы учились в школе, которую с трудом надеялись закончить. Оставалась армия и долгожданная свобода выбора.

Я твердо решил не возвращаться в деревню. Меня манил Крайний Север с его сиянием, бесчисленными стадами оленей, которых я буду пасти, а симпатичная северяночка будет готовить мне пищу в чуме или в яранге - по обстоятельствам.

Мечты, мечты…

Разговор завел Серый:

- Слышь, Геныч, - задушевно произнес он. - Что с Вороной-то будем делать?
- А что с ней делать? Ворона - она и есть ворона. Пусть летает, - легкомысленно отозвался я, потому что считал Люську откровенным придатком в нашей практически неразлучной троице.
- Ну ты же видишь, какая она стала! - не унимался он.

Да, я видел. Люська за последний год преобразилась так, что я вынужден прибегнуть к молодежному сленгу, чтобы описать её прелести.

Красивые, стройные ноги, обтянутые в модные тогда микровельветовые джинсы, обутые в национальные, легкие пимы, расшитые затейливым узором, обалденная фигура, потрясающе высокая грудь, не знающая лифчика и прикрытая от посторонних глаз лишь легким батником. Копна роскошных черных волос и сверкающие таинственным зеленоватым светом глаза. Легкий румянец пробивался сквозь естественную смуглоту её щёк. Довершала эту вышеописанную красоту небольшая родинка, примостившаяся легким пятнышком на правой щеке. Она была очень хороша. «За одно родимое пятно на лице красавицы можно отдать два города», - говорили восточные мудрецы. Городов у нас не было, а отдавать Вороне свободу я не собирался и поэтому, немного подумав, ответил:

- Так женись на ней, жалко что ли!
- Значит, решено: она моя девчонка, - обрадовался Серега. Дурак!

Мы ударили по рукам и распили обязательную в таких случаях бутылку дешевого вина. Пацан сказал - пацан сделал. Третьего не дано.
Люську в свои планы мы не посвятили.

Шла последняя зима нашего предармейского гуляния. Мы немного отдалились друг от друга. Люська доучивалась последний год в школе. Серый (на фиг это ему нужно?) углубился в изучение английского, у меня же появилось другое увлечение.

Года три назад меня затащила в постель полупьяная молдаванка-повариха, и хотя я толком ничего не понял, удовлетворение получил и в связи с этим я изыскивал возможность углубить свой опыт в таинстве познания любви. Такой шанс мне скоро представился в лице разбитной Нинки-медички. Зимними вечерами она расширяла мои скудные познания в овладении искусством Камасутры, периодически переходя от теории к практике, и была крайне довольна моими успехами. Разница в двенадцать лет ни меня, ни тем более её не смущала.

Пришла весна, а вместе с ней и долгожданные повестки в армию. Сереге - на 1 мая, мне - на седьмое. Накануне мы договорились с Серегой и Люськой сходить на зорьку - порыбачить в последний раз.

Вечером я решил завернуть к Нинке напоследок, поставить точку, получить путевку в жизнь. Прощание затянулось до утра. Очнувшись от любовных страстей, я выскользнул из знойных Нинкиных объятий, наспех оделся и, как нашкодивший кот, потрусил к условленному месту, где мы договорились встретиться. У церкви, места нашей встречи, я различил две темные фигуры.

«Дождались, - облегченно вздохнул я. Меня встретил равнодушный огонек Серегиной папиросы и злобное шипение Люськи.

- Кобелина блудливый, - процедила она сквозь зубы. Я сделал попытку дружески хлопнуть её по плечу, свести всё в шутку. Щас…

- Убери свои лапы, ловелас проклятый! - отчетливо выталкивала она ядрышки уничтожающих слов. Я предполагал, что Ворона догадывается о моих невинных, с моей точки зрения, шалостях, но она вылила на меня такой ушат информации… Такого я ещё не слышал.

- Откуда ты набралась таких похабных слов, ведьма? - бормотал я, отступая в угол и опасливо втягивая голову в плечи. Она металась, как разъяренная пантера, глаза светились гневным, зеленоватым блеском. Люська в довершение выставила вперед руки, готовая вцепиться в меня, и, злобно оскалив зубы, продолжала поносить меня словами, из которых я уяснил, что кобелина - это самое ласковое из всего сказанного. Нинке в этот момент я не завидовал!

- Заткнись! - резко оборвал я истерику своей не в меру разбушевавшейся подруги и влепил ей пощечину. Допустить покушения на свой суверенитет я не позволял никому, а тут Ворона. Она вмиг очнулась, подавленно затихла.

Наступило неловкое молчание. Наконец Люська бросила несколько отрывистых фраз Сереге, резко развернулась и исчезла за углом церкви. Порыбачили…
- Ну, ты вечером на проводы приходи, - напутствовал меня Серега на прощание.
- Ладно, - пообещал я и отправился спать.

Вечером были проводы. Ничем особо не примечательное событие, происходившее два раза в году по всей России. Отличился разве что я, нажравшись сверх нормы горячительных напитков. Расходились далеко за полночь. Мать, осторожно вытаскивая меня из-за стола, как бы невзначай попросила моих друзей помочь довести меня до дома. Люська, весь вечер не бросившая в мою сторону ни одного взгляда, нехотя кивнула. Я вышел на крыльцо, пошатываясь, ухватился одной рукой за перильца, другой отыскивая в кармане сигареты.

Сзади, в сенях, послышались шорох, возня и в полночной тишине раздался звонкий щелчок пощёчины. Растрепанная, гневная выскочила Люська, пронеслась мимо меня разъяренной фурией, за ней, держась рукой за щеку, вышел смущенный Серега, бросился было следом за ней, но остановился и, махнув рукой, помог матушке проводить меня. Утром он уехал.

Через неделю аналогичная церемония состоялась и у меня. К моему удивлению, первой пришла Ворона, деловито помогала готовить закуски, накрывала на стол, о чем-то долго и таинственно шепталась с матушкой на кухне.
«Хозяйка нашлась! Без неё будто бы некому», - с чувством досады и обиды за свою бесполезность думал я, но молчал. Наконец собрались все, почти вся деревня. Всё разворачивалось по неписанному, но давно заведенному сценарию. Робкие первые стаканы, пожелания хорошей службы и скорого возвращения домой. Во время застолья я почти постоянно ощущал на себе взгляд Люськиных тоскливых глаз, ждущих чего-то и куда-то зовущих. «У беды глаза зеленые…», - вспомнились слова популярной тогда песни. Люська частенько переглядывалась с матерью, отчего я чувствовал всё сильнее возрастающую неловкость.

Разгорячившиеся гости требовали вина, песен и драки - обязательного атрибута подобных мероприятий. Всё было как положено. Дурацкие пьяные песни, классная драка где-то на задах, много водки. Но в этот раз моя душа не принимала спиртное. Наконец я вышел во двор. Светало. Следом послышались шелестящие шаги.

- Устал, сынок? - мать ласково обняла меня. - Иди отдохни, а то скоро на автобус собираться. - Она встала на цыпочки, коснувшись моей щеки сухими, обветренными губами и подтолкнула к скрипучей лестнице, ведущей на сеновал.

Забравшись, я рухнул на ранее приготовленную лежанку. Неожиданно лестница опять заскрипела, и в проеме дверцы показалась стройная Люськина фигура.

- Привет, Геныч! Можно я с тобой полежу? Помнишь, как раньше? - с придыханием, еле слышно, шептала она. Господи, помнил ли я? Да разве забудешь эти прекрасные предутренние часы на рыбалке, когда предрассветный туман ровной пеленой расстилался над просыпающейся рекой, а яркое солнце начинало робко обогревать первыми, еще холодными лучами наши сонные лица. Начинался самый клев, а мы, утомившись за день, заваливались спать. Люську клали посередине, накрывали единственной почему-то фуфайкой, а сами плотно прижимались к ней и согревали её молодыми, горячими телами. Пробуждение всегда было одинаково. Под телогрейкой обычно оказывался Серега, а Люська доверчиво, как котенок, сворачивалась у меня под боком, и нам было так хорошо!.. Помнил ли я?

Я закинул руку за голову, а вторую откинул в сторону, как бы давая Люське сигнал, ложись, мол. Ворона покорно улеглась рядом, немного повозилась и затихла, дыша спокойно и ровно. Неожиданно она вздрогнула и прижалась ко мне своим упругим телом. Я немного отодвинулся.

- Геночка, а если в Афганистан? - зашептала она, обдавая моё ухо жарким дыханием. Так она меня никогда не называла. Дальше двигаться было некуда.
«Ну, попал!» - мелькнуло в голове.

Люська бросилась мне на грудь, обхватила шею руками и принялась покрывать моё лицо обжигающими поцелуями.

- Слепец! Неужели ты не видишь, что я давно люблю тебя! - она возбуждалась всё сильнее, не давая мне вымолвить ни слова.
Я вырывался молча и безнадежно. Её волосы рассыпались по моему лицу, щекотали глаза, набились в рот.

- А как же Серый? - попытался я её утихомирить.
- Мне нужен только ты! - категорически отрезала она и снова попыталась поцеловать меня в губы.

С трудом разорвав объятья, я оттолкнул её. Она уселась, нервными движениями поправляя водопад искрящихся волос, победоносно поглядывая на меня торжествующими зелеными глазищами, готовясь к решающему броску. В своей победе она не сомневалась.

«Боже, утихомирь, усмири эту змею. Собери в её голове все табу и вето. Пацан сказал - пацан должен сделать», - выплеснулась облегченной волной спасительная мысль.

Сбиваясь и путаясь в словах, я рассказал Люське всю правду о разговоре годичной давности, о клятве, о бутылке бормотухи. Я замечал, что с каждым словом огонь в её глазах утухает, уступая место тоскливой неизбежности.

- Продал ты меня, Геныч. Продал и пропил, - хрипло выдохнула она и замолчала. Молчал и я. Долго. Томительно. Казалось, вечно…

- Уходи! - эхом отдалось в моей голове. Я молча пожал плечами, спустился вниз и пошел в дом, собираться.

Когда в окружении провожающих я пришел на остановку, Люська была там. Не отрываясь, она следила за каждым моим движением, откладывая в памяти отпечатки расставания.

Подошел дребезжащий автобус. Люська встрепенулась. Плевать она хотела на все деревенские пересуды и наши мальчишечьи клятвы! Ворона подошла ко мне вплотную, оттолкнув полупьяного деда Степана, обняла меня и крепко поцеловала в губы. Она сделала, что хотела.

На колени бы мне перед ней! На колени…