Цитаты на тему «Проза»

— Изыди, адское отродье! Отправляйся в свою геену огненную, чтоб я тебя больше не видел здесь никогда, бес проклятый! Провались к чертям собачьим, нечисть рогатая, душегуб вонючий!

Именно такими словами приветствовал беса Аскольда молодой неопытный священник, которого вызвали на дом к Елизавете Павловне Фроловой, в которую, собственно, и вселился вышеназванный обитатель потустороннего мира. Крики экзорциста разбудили Аскольда, мирно похрапывающего где-то между печенью и желудком гражданки Фроловой. Приоткрыв левый глаз, он широко зевнул и, зацепившись мохнатыми лапами за пищевод, подтянулся к глазам, чтобы взглянуть на креативного священника. Тот разошелся не на шутку.

— Асмодей поганый, чтоб тебе пусто было! Чтоб у тебя рога внутрь расти начали! Проваливай из бедной женщины! Оставь ее в покое, ирод треклятый! Окстись, кровопийца малообразованная!

Аскольд удивленно хмыкнул и посмотрел на часы, плотным ремешком облегающие его лапу. Стрелки показывали ровно половину тринадцатого. Это означало, что до того момента, когда душа Фроловой станет его собственностью, оставалось не больше четырех дней. Бес снова зевнул и уже собрался снова развалиться на мягкой печени, как священник выдал еще одну тираду.

— Возвращайся в свою адскую обитель, охальник тупоголовый! Иди к дьяволу, гадкий младоум! Проваливай к чертовой бабушке, псина вислоногая!

Где-то в груди Аскольда неприятно заныло. Он вспомнил, что не заходил к своей бабушке в гости уже лет, эдак, триста пятьдесят, а то и все четыреста. Дождавшись, пока священник закончит свой инновационный обряд экзорцизма и закроет за собой дверь, Аскольд незаметно выскочил из тела уснувшей гражданки Фроловой и шмыгнул за порог, на всякий случай оставив дверь в душу открытой.

***
— Внучок! Да быть не может! Явился наконец-то!
Чертова бабушка, увидев гостя, всплеснула руками и побежала к калитке, встречать своего нерадивого внучка.
— Бабуля, привет! — растянулся в улыбке Аскольд, — а ты все такая же молодая! — слукавил он, мельком глянув на ее седой кончик хвоста.
— Да брось ты, — махнула та рукой, — а ты чего худой такой? Не кормят вас что ли в этом вашем аду? В мое время все по-другому было — и столовая, и надбавка за стаж, и отпускные… А какие вилы были! Вон, у меня до сих пор одни в сарае стоят. Не то, что сейчас. Соседка вон, купила на рынке, а они у нее сгнили за сто лет. Это разве хорошие товары? Да смех один! А эти… Котлы. Это разве…
— Ну ладно, ладно, бабуль, — перебил ее Аскольд, — ты сама как?
— Вот я и говорю — такую организацию развалили… Да что ж ты тощий такой? Гляди упадешь сейчас в обморок. А ну-ка быстро за стол.
— Да я поел уже, ба…
— Я сказала — за стол! — тоном, исключающим все возражения, произнесла бабушка и легонько подтолкнула внука к дому.

Пустой стол, за которым оказался Аскольд, как-то незаметно и сам собой стал наполняться тарелками, мисками, кружками и кастрюлями с едой. Чертова бабушка как будто доставала все эти яства из воздуха и тут же отправляла на стол, пододвигая тарелки поближе к внуку. Так, что уже через несколько минут их содержимое начинало вываливаться из одной тарелки в другую.
— Бабуль, да я ж столько не съем!
— Это тебе так кажется, — махнула та рукой и тут же поставила на стол еще одну посудину с чем-то дымящимся, — о, кстати! У меня ж для тебя подарок есть!
Она открыла сундук, стоящий у стены и выудила оттуда что-то вязаное.
— Вот, держи. А то ходишь без шапки, так ведь можно и уши застудить.
Внук взял подарок в руки и скептически осмотрел его.
— Ба, это что? Шапка с нарожниками что ли? Сейчас такие никто не носит уже.
— Чего это — не носят? У нас вся деревня в таких ходит.
— Ну… Это у вас, — смутился Аскольд, — а у нас все ходят в шапках с рогами навыпуск. Так сейчас модно. Никто нарожники уже сто лет не надевает.
— А ты на всех не гляди, — подбоченилась бабушка, — а если завтра все пойдут святую воду пить, ты тоже пойдешь?
— Ба, ну это другое…
— Никакое не другое. Не надо на всех равняться. У тебя своя голова на плечах имеется. Так что надевай и не огрызайся.
— Да ну не модно же…
Бабушка выхватила из рук беса шапку и тут же натянула ему на голову, предварительно вдев его рога в специально предусмотренные нарожники.
— Ц, тут еще и тесемки какие-то… — недовольно буркнул Аскольд.
— Это чтобы на подбородке завязывать. Чтобы не стырили у тебя шапку, а то знаю я этих…
— Ба, да никто уже давно не крадет шапки. Кому они нужны?
— Тебе нужны, чтобы не заболел. Ешь давай.

Аскольд тяжело вздохнул и принялся за еду. Но она никак не хотела заканчиваться. Только он доедал последнюю горошину, как в его тарелке появлялся новый голубец, блин или вареник.
— Огород бы мне вскопать, внучок, — подперев голову лапой, произнесла бабушка, — кости на рассаду я уже приготовила, а вот вскопать некому.
— Да я бы с удовольствием, ба. Но у меня дела. Там душу надо через четыре дня забирать. Сроки горят, начальство тиранит.
— А никуда твоя душа не денется. Что с ней станет? Придешь через четыре дня и возьмешь тепленькую. Не обязательно там сидеть все время.
— Да я знаю, только священник повадился ходить. Закроет своими ручонками дверь в душу — как я обратно попаду?
— Ну что ж… Тогда самой придется…
Бабушка грустно вздохнула и положила руки на колени. Внутри Аскольда снова что-то неприятно заныло.
— Ладно, бабуль, вскопаю я твой огород. Может за день управлюсь.
— Вот хорошо, — повеселела она, — вот внучок какой у меня хороший! Ты давай ешь пока, поправляйся! Работать завтра будешь.
Аскольд посмотрел на тарелку и с ужасом обнаружил в ней две котлеты и целый половник картофельного пюре.
Тяжело вздохнув, он взял в лапу вилку и посмотрел на бабушку.
— Ба, можно я хотя бы шапку сниму? Жарко.
— Сиди. Пар костей не ломит, а у меня сквозняк в доме. Кстати, надо бы окна посмотреть, дует откуда-то. Глянешь потом?
— Гляну, — кивнул Аскольд и воткнул вилку в котлету.

***
Через четыре дня Аскольд снова появился в доме своей жертвы — Елизаветы Павловны Фроловой. На его голове красовалась вязаная шапка с нарожниками и завязанными на подбородке тесемками, копыта громко цокали по паркету подковами шестнадцатого века, которым, по словам его бабушки, «Сносу не будет ажно до апокалипсиса», в левой руке он держал огромный пакет с пирожками, завернутыми в номер газеты «Адский Вестник» за 16 декабря 1865 года", в правой же был зажат кусок надкушенного яблочного пирога, который дала ему в дорогу бабушка со словами: «От пирога растут рога».

Постояв немного у двери в душу, Аскольд шагнул внутрь, но случайно задел плечом косяк двери и остановился. Еще раз, и снова проем оказался слишком узким.
— Да что ж такое… — буркнул бес и попытался снова проникнуть в душу, но тщетно. Он упирался в косяк то животом, то плечом, то еще чем-то. За четыре дня, которые он гостил у своей бабушки, из тощего чертенка он превратился в огромного шароподобного бесяру, который теперь никак не смог бы попасть ни в одну людскую душу. Аскольд замер.
— Уволят же… К гадалке не ходи — уволят, — прошептал он, а затем перевел взгляд на кусок пирога. Немного посомневавшись, он махнул рукой, откусил кусочек и, ногой захлопнув дверь, направился к выходу из квартиры.

***
Вот таким образом Елизавета Павловна Фролова вновь обрела свою душу в вечное пользование, молодой священник стал уважаемым человеком среди местного люда и своих коллег, а черт уволился из ада и уехал жить в деревню к тому, кто всегда его ждет — к своей любимой бабушке.

-- Слушанье продолжается, — объявила судья и вновь дёрнула за хвост кота, тот истошно заорал, что и обозначило начало.
-- Приглашается ответчик, — судья жестом пригласила Серого занять место в кресле.
Тот нехотя подошел и сел.
-- Клянетесь ли вы говорить правду и только правду?
-- Да.
-- Слушаем вас, — судья поудобней уселась в своем кресле.
-- Ну во-первых дело было не вечером, а ночью, — сказал Серый и зал загудел.
-- Тихо, — прикрикнула судья и стукнула два раза кота, тот зло посмотрел на нее и гавкнул. Она не обратила на это внимание так как была всецело поглощена новым платьем Шапочки.
-- Продолжайте, — машинально кивнула в сторону Серого.
-- Так вот, дело было в 2 часа ночи. Я возвращался из бара, Иван царевич может подтвердить, — Серый повернулся к Вани, тот кивнул.
-- Протестую ваша честь, — выкрикнул Колыван.
-- Против чего, — устало посмотрела на него судья.
Тот опустил голову и промолчал.
-- Вдруг слышу кто-то воет — продолжал Волк.
-- Я не выла, я пела, — всколыхнулась прелестница.
-- Я бегом туда, там сидит она, — он кивнул в её сторону, — в одной шапочке.
-- Не ври на мне купальник… Был, — выкрикнула Шапочка.
-- Покажи, — хором попросили присяжные.
Шапочка хотела было встать, но судья жестом остановила ее, вздох разочарования пронесся по залу.
-- Ну если купальником назвать две веревочки, — продолжил Серый, — Я подбегаю к ней и спрашиваю,
-- Что ты тут делаешь?
А она.
-- Иду к бабушке, я пирожки испекла.
Я ей.
-- К какой бабушке? Какие пирожки? У тебя отродясь бабушки не было. Да и печь ты не умеешь.
А она.
-- Хочешь пирожок попробывать?
Я.
-- Ты же знаешь волки пирожков не едят.
-- А что едят волки, Красных Шапочек?
А сама лезет ко мне обниматься.
-- Протестую, — закричал Калыван.
Судья нетерпеливо махнула рукой,
-- Продолжай Серый, продолжай.
-- Ну так вот, я ей, а ну давай домой, 2 часа ночи.
А она.
-- Мне страшно, спаси меня.
И опять обниматься лезет.
-- Я не такой, у меня жена.
Кричу ей.
-- Ваша честь вы можете поверить в это, — вскочила Шапочка.
-- Нет конечно все мужики козлы, — вся женская половина зала одобрительно зашепталась.
Судья спохватилась и заорала.
-- Всем молчать. Продолжай, — кивнула она Серому.
-- Я и говорю, не такой я , — теперь гул возмущения пронесся над залом.
А она.
-- Ну ты же не бросишь одинокую девушку в два часа ночи. И как на прыгнет на меня. Я еле вырвался и убежал, — закончил Серый.
Даже Иван с сомнением посмотрел на него потом на Шапочку, и покачал головой. Кто в такое поверит?
3 часть
После слов Серого зал долго не мог успокоиться. Слушатели разделились на два лагеря. Одни, это в основном женщины, были на стороне Серого и поверили в его сказки. Вторые, в основном мужики, не по верили Волку.

Между тем судья увлеченно беседовала с помощницей обсуждая нижнее бельё Шапочки, которая позировала в нем перед журналистами.

Судья не выдержала и… Тоже разделась и встала перед камерами. Кто-то включил музыку, кто-то притащил бочку вина. В общем суд шел своим чередом.

Опомнившись красавица накинула мантию и села в свое кресло. Шапочка тоже с неохотой оделась и заняла свое место. Судья долго не могла понять что надо делать и вопросительно посмотрела на кота. Тот демонстративно отвернулся.

-- А да, — вспомнила она и дернула кота за хвост, тот истошно завопил и суд продолжился.

-- Так напомните на чем мы остановились, — шепотом спросила судья свою помощницу.

-- На бретельках ваша честь, — напомнила та.

-- Да, бретельки немного коротковаты… Какие бретельки??? — опомнилась она, — я про то что здесь происходит.

-- А что здесь происходит? — оглянулась по сторонам помощница.

-- Вот и я не могу вспомнить, — посетовала судья.

-- Ваша честь мы здесь Серого судим, — поспешил на помощь Джин.

-- Да? — удивилась судья, — а кто судья?

-- Вы.

-- Тьфу ты, — вспомнила на конец она, и шарахнула кота.

Тот от неожиданности снова загавкал. Но опять на него ни кто не обратил внимания.

-- Так начинаем прения сторон, — наконец то вспомнила свои обязанности судья.

-- Обвинитель вам слово.

Колыван встал и прошел на середину зала.

-- Господа присяжные, ваша честь, — начал он, — перед вами юная жертва сильных мира сего, — показал он на смущенную Красную Шапочку.

-- Вы посмотрите на нее, это же ангел, это дитя, одинокое и беззащитное.

-- Ни чего себе дитя ей уже за сорок, — выкрикнул кто-то из зала.

-- Да не может быть!!! — воскликнула судья и повернулась к шапочке.

— - Пластика? Где делала? А шею подтягивала? — посыпались вопросы со всех сторон.

Шапочка опять разделась, и встала в позу. Во круг собрались ценители женской красоты. Судью задевал тот факт что все внимание переключилось на Шапочку, и она вновь сняла мантию обнажив тело. Половина зрителей переключилась на нее.

Иван царевич, воодушевившись происходящим, открыл тотализатор, кто из дам больше соберет поклонников. Начался подсчет. Узнав о противостоянии две искусительницы стали танцевать танец живота. Судья оказалась довольно не плохой танцовщицей, и постепенно зрители перетекли в ее лагерь. Шапочка видя свое фиаско завопила.

-- Всем встать суд идет…

Народ опомнился и занял свои места.

Судья вопрошающе посмотрела на Ивана.

-- Кто?

-- Вы ваша честь, 325 на 100, чистая победа.

Победительница с презрением посмотрела на Шапочку и показала язык. Та отвернулась и села в кресло.

Судья хотела стукнуть кота для возобновления процесса, но того не оказалось на месте.

-- Суд уходит на перерыв, — сказала она и все с облегчением вздохнули, обстановка накалилась до предела…

Продолжение следует…

(Интервью, взятое мною у меня в 2009 году)

Вопрос: — Скажите, как вы относитесь к своей свекрови?

- Моя свекровь живет далеко от Москвы (в станице Н… краснодарского края), поэтому вижу я ее крайне редко. Она очень своеобразный человек: рваные носочки, просветленные глазки, бровки домиком, узелок волосиков на затылке, ручки на животике — божий одуванчик, одним словом. В общем-то неплохая стандартная бабулька.

Когда мы с мужем поженились, я ее пригласила к нам — ну, познакомиться. Жили мы тогда крайне неинтересно, бедно — лучше не вспоминать. Но мужа я очень любила, поэтому написала свекрови письмо: так, мол, и так, мама, приезжайте в гости, положим вас куда — нибудь, тесно у нас, но, как говорят в народе — в тесноте, да не в обиде. Приезжайте, мама, на пару деньков. И сына повидаете, и нам радость.

* * *

Приезжает она в назначенный день и час — я распахиваю дверь и вижу такую картину: стоит «мама» в окружении тюков, свертков, сундуков и одеял — и (блин!) — в честной компании каких-то родственников. Вот такая подлая картина. У меня челюсть упала на грудь.

Ну, я изобразила бледную радость кривой улыбкой и простерла руки: пожалуйте, мама, будьте, как дома, не стесняйтесь! Чего ж теперь с вами делать.

Родственники тем временем разбрелись по кухне и туалету, а мамуля по-хозяйски открыла бар в стенке, где у меня стояла коллекция маленьких бутылочек с различными спиртными напитками, и говорит: когда, дочка, ты выбросишь всю эту выставку из бутылочек? Они мне не нравятся…

Я ей таким же тихим голосом отвечаю: Не лезьте, мама, мне в душу. Я ведь и опечалиться могу…

На том и порешили.

Свекровь пошла лепить пельмени и варить борщ (они получились фантастически вкусными), а на ночь глядя случилась первая ссора.

* * *

Родственники улеглись на полу по углам и тут же захрапели. А мамуля, божий одуванчик, молча покидала с нашей единственной кровати МОЕ покрывало и простыни, постелила свое белье и одеяло, взбила МОЮ подушку и ласково позвала своего внука Коленьку, которого привезла с собой: «Ложись, внучок! Кроватка готова!»

Все бы ничего, но Коленька страдал ночным энурезом.

Я осторожно так говорю: мама, это все же наша кроватка… вы уедете, будь вы неладны, а нам на ней спать…

Она подняла бровки: -а это ты к чему?

Я: — а к тому, мама, что Коленьке я постелю на раскладушке в кухне…

Она: — Ну вот еще! Дитя — в кухню?! Это еще зачем?!

Я: — А затем, мама, что вдруг Коленька написает в нашу с мужем кроватку, а ему, как-никак, 27 лет уже…

И знаете, что мне ответила моя свекровь? «Ничего, доча, не волнуйся, Коленька обычно СОВСЕМ ЧУТЬ-ЧУТЬ ПИСАЕТ В ПОСТЕЛЬКУ «Чуть -чуть, типа, не считается! Переживете!

Моего мужа утешение мамы не обрадовало, и он выгнал 90-килограммового Коленьку на раскладушку. Пусть писает на здоровье — чуть-чуть поменьше или чуть-чуть побольше: не жалко.

Коленька, конечно, обиделся, но, выкурив дорогую сигару (подарок наших друзей), согласился скоротать ночь на неудобной раскладушке.

* * *

Наутро свекровь со мной не разговаривала. Взбешенный муж целый день возил Коленьку, Машеньку и Наташу по всевозможным рынкам и покупал им всем подарки.

Через две недели этот ад кончился. Но, увы, не навсегда.

Потому что свекровь позвонила из станицы и тихим голосом попросила ей помочь «безвозмездно» — выслать 600 долларов на покупку «утяток, цыпляток и новых сапог для Маши». Она говорила так, словно речь шла о шестидесяти рублях. Для нас с мужем да и вообще для граждан РФ тогда это были большие деньги, но они у нас были. Муж, конечно, выслал их маме, мы же остались в прямом смысле без штанов.

* * *

Через два месяца свекровь позвонила снова и сказала, что «нужно еще 500 долларов, так как купленные цыплята подохли, нужны новые и живые».
Таких денег у нас не было, но мама не огорчилась: что ж, мол, чего нет, того нет. Вышлите, сколько можете. И легко согласилась на 50 долларов.

Эти поборы продолжались до лета: то кто-то тяжело заболевал, то кому-то были нужны деньги индюку на операцию, то ей самой позарез требовались новые очки…

Точка была поставлена самой свекровью — вернее, ее ошибкой. Есть же поговорка — жадность фраера сгубила…

* * *

Однажды летом, на рассвете, в дверь раздался звонок. Я побежала открывать и чуть не сползла по стенке: на пороге стоял Коленька и широко улыбался: «А я теперь у вас буду жить, в столице!»
Муж посерел лицом: это с чего ты взял?
Коленька улыбнулся еще шире: а бабушка так сказала! Езжай, говорит, внучок, в столицу, неча тебе на поле спину рвать… Они тя прокормют…

Надо сказать, что Коленька, несмотря на диагноз, успел тогда жениться второй раз. Он вообще был парень бравый, мускулистый, здоровенный. Но физическую работу терпеть не мог. Не исключено, что в его планы входило перебраться к «дяде с тетей», потом перевести жену и припеваючи зажить у нас на шее.

Я говорю: Коля, ты видишь, что здесь негде развернуться. Ты видишь, что я жду ребенка. Все, что я могу для тебя сделать хорошего — дать денег на обратную дорогу.
Муж же отвел его в сторонку и объяснил ему свою позицию настоящим мужским языком.

* * *

Коленька уехал. Но со свекровью у нас отношения испортились навсегда, она перестала звонить, писать, не поздравила даже с рождением ее внучки, не видела ее все эти 10 лет, не интересовалась ее судьбой.

Через пару лет нам стала известна причина ее молчания: Коленька, приехав тогда домой, рассказал бабушке, а значит, и всей станице, что мой муж его избил до потери сознания и выгнал пинками на улицу.

Теперь нас изредка одолевают звонками различные пятиюродные братья-сестры мужа. Начинают робко и издалека рассказывать про тяготы жизни. Но этот номер больше не проходит.

Хочу рассказать вам сказку. Только свою. Хотя все её знают, но там почему-то про лягушек. Ума не приложу, при чём тут лягушки? Во-первых, лягушки по кухне не бегают в поисках съестного. Во-вторых, лягушки не могут забраться на стол. В-третьих, они умеют плавать. В общем, сказка эта — моя и совершенно не про лягушек! Хотя к лягушкам я отношусь очень нежно)))

Шла тяжелейшая война. Все мужчины ушли на фронт, даже дедушка был на фронте врачом. А бабушка тоже была врачом, но в тылу, в госпитале — ведь у неё было двое детей. Только тогда она была совсем не бабушка, а молодая, очень красивая женщина. И детей у неё было уже не двое тогда, а в живых осталась только дочка-первоклассница. Маленький трёхлетний сын умер у неё на руках от пневмонии, потому что лекарств для него не было. Бабушка ещё не знала, что у неё родится ещё одна дочка, попозже. Да и от мужа она почему-то перестала получать письма и очень тревожилась за него. Она не знала, что он был контужен, попал в госпиталь, а писать не мог.
А дочка её ходила в школу, ведь даже во время войны дети учились и ходили в школу. И, несмотря на войну, они делали домашнее задание — писали упражнения, решали примеры. Только тетрадей у них не было, а были старые газеты, на которых они и писали между газетных строчек карандашом. А ещё дочка, как и все дети, росла и всё время хотела есть.

Вот я её спросила вчера: Мам, ну почему ты съела эту ветчину, если тебе показалось, что она несвежая?! А она ответила: Да вот, со времён войны не могу выбрасывать еду!

Но я отвлеклась. Девочка после школы приходила в госпиталь где работала её мама врачом, потому что там давали обед: заваренную в кипятке ржаную муку, иногда с каким-то растительным маслом. Почти с несъедобным названием. А ещё там было тепло. Девочка садилась в сторонке на скамеечку и делала уроки.
А сторонка эта представляла собой кровать, на которой лежал обожжённый танкист. Поэтому на него не могли даже класть простыню, а ему сделали что-то наподобие палатки или навеса, чтобы одеяло не прикасалась к телу. Он, конечно, выжил чудом. Он как-то ухитрился выбраться из горящего танка. Может быть, его вытащили товарищи. В общем, его мазали лекарством каждый день, и он уже шёл на поправку, но лежать ему было в палатке очень скучно — как же ты будешь с кем-то разговаривать, если ты его даже не видишь или видишь в маленькую щёлочку. Поэтому он и подружился с маленькой девочкой, которая каждый день приходила после школы и сидела около него. Они беседовали, и он рассказал ей одну сказку. То есть, может быть, он рассказывал ей разные сказки, но я знаю только про одну.

А потом война закончилась, все вернулись в Москву, только у дедушки, а он был тогда и не дедушкой вовсе, тряслась голова. И ещё родилась маленькая девочка, которую все звали Кроха.

И когда был ДЕНЬ ПОБЕДЫ, все взрослые побежали вечером на Красную площадь смотреть салют. А старенькую прабабушку, которая тогда была просто бабушкой (это я своим появлением на свет сделала её прабабушкой, а Кроху — тётушкой) и ту девочку-школьницу оставили сидеть с Крохой. Девочка так горько плакала, что её соседка по коммунальной квартире, а других квартир тогда и не было, Марфуша, согласилась посидеть с Крохой и отпустила бабушку и девочку на салют. Марфуша была монахиней из разорённого монастыря. Она жила в комнате с другой монахиней, постарше. Им дали одну комнату на двоих, решив, что они сёстры, потому что они обращались друг к другу так: сестра!
А когда девочка выросла, она вышла замуж, родила дочку и рассказала ей эту сказку танкиста.
А теперь уже я, эта дочка, расскажу вам эту сказку :-)

Так вот, сказка танкиста:

Бегали две мыши по кухне в поисках съедобного. Уже забрались на стол и бегали там, пытаясь заглянуть во все банки-склянки, как вдруг неожиданно свалились в большой кувшин с молоком, который стоял на столе. Одна мышь сразу вспомнила, что она плавать не умеет, горло кувшина очень скользкое, выбраться она не сможет, поэтому она сложила лапки и, не рыпаясь, тихо пошла ко дну. Другая же мышь продолжала бить лапками и пыталась удержаться на плаву. Уже совершенно изнемогая от усталости, она вдруг почувствовала, что ногами стоит на чём-то твёрдом. Опираясь на вдруг возникшую опору, она выпрыгнула из кувшина и убежала. На что же она смогла опереться задними лапками? Ответ все уже все знают: она сбила масло!

В общем, я понимаю это так: надо биться до последнего. И тогда вы выберетесь из горящего танка и ваши товарищи дотащат вас до госпиталя, где вам сделают простынную палатку над кроватью и вылечат.

Будем бить лапками, господа!

Сегодня у меня был тяжелый день. А вечер — еще тяжелее. Потому что пришлось встречаться с женщиной, об устройстве которой на работу попросила приятельница Юля. Отказать Юле я не могу, потому что она меня недавно выручила в одном очень серьезном вопросе.

В общем, делай что хочешь, сказала Юля, но постарайся девочке помочь. У девочки серьезная драма и сплошное дерьмо в счастье, здоровье и личной жизни. Даю тебе на старание два дня.

* * *

Встретились мы с девочкой Милой — ей на днях исполнилось 44 года — в офисе. Она присела к столу напротив меня и зарыдала. Потом закашлялась, потом снова зарыдала.

-Простите, — сказала Мила, откидывая золотистую прядь с чистого лба, — это у меня нервное. То есть я кашляю не от простуды, а от безысходности. Я не сплю уже неделю.

- Чем вы занимались до сегодняшнего дня? —  спросила я и невежливо посмотрела на часы: я устала как собака. Мне очень хотелось домой.

- Ничем, — ответила Мила, промокая бумажной салфеткой красивые голубые глаза, — я замужем была двадцать лет.

- Логично — напряглась я, — а что вы умеете делать?

-Преподавать математику на английском языке, — сказала Мила и посмотрела на меня грустным взглядом.

- Мне нужно подумать, — сказала я, — и решить, что я смогу для вас сделать. Я не имею отношения к сфере преподавания математики на английском языке. Боюсь, что я ничего не успею за эти два дня. И даже за две недели.

- А вы не волнуйтесь, это не к спеху, — успокоила меня Мила, — я могу немножко подождать. Но я не знаю, как дальше жить. Мой муж не работает уже восемь лет и не хочет работать. А у нас двое детей, младшему только пять.

Ах вот оно что, подумала я. Типичная современная российская картина: жена тянет на себе всю семью, а муж с утра до вечера играет в компьютер, разговаривает по телефону, гуляет с собакой и клянет всю нашу трудовую систему, где правят козлы и бездарные остолопы, не догадавшиеся предоставить ему должность генерального директора или министра.

Но ведь Мила не работала все двадцать лет брака, вспомнила я. И спросила:

-А на что же вы жили все эти восемь лет, что не работал муж?

-Нет-нет, что вы, — энергично затрясла головой Мила, — у мужа раньше была хорошая работа. Он работал на фирме у брата. Но потом брату это надоело и он выгнал моего мужа. Потому что мой муж лентяй и не хотел ничего делать для компании. Он хотел получать деньги, а не зарабатывать их.

-А что за компания? — из вежливости поинтересовалась я. Мила назвала имя бренда — одного из крупнейших в России. Я вытаращила глаза.

— У меня безвыходное положение, — продолжала Мила, — мы продали дом, квартиру, а сейчас продаем дачный домик. Он последний. Мне очень жалко этот домик. Я в него всю душу вложила, каждый половичок выбирала. А теперь — представляете, Жанна — его у нас покупают за семь! Хотя мы выставили за девять! Мы теряем почти треть! А у меня же еще дети!- и Мила снова зарыдала в голос.

— За «семь» чего? — решила я отвлечь Милу — Семь тысяч, семь десятков?

-Нет, — рыдала Мила, — семь миллионов!

-Ого!- невольно вырвалось у меня, — семь миллионов рублей! Хороший у вас домик, наверное? Не тесный?

-Почему рублей? — обиделась Мила, — семь миллионов долларов. Но ведь стоит он гораздо больше! Мы же в него столько вложили! И теперь столько теряем! А у меня еще дети! А вчера этот негодяй, мой супруг, велел мне снять со счета шестьдесят тысяч, потому что у него на счете пусто! А я не могу, Жанна, трогать этот счет! Это н/з, понимаете? Это детям на черный день! У меня там всего пятьсот лежит!

— Тоже миллионов? — пошутила я

-Нет, всего пятьсот тысяч. И сколько на эти деньги можно просуществовать, на эти последние пятьсот тысяч долларов?!!

* * *

В общем, я решила позвонить сейчас своей приятельнице Юле и сказать честно, что такому страшному горю, какое навалилось на бедную Милу, я вряд ли я смогу помочь. Потому что ни одна существующая зарплата математика Милу не устроит. Мы все только потеряем время.

Вот это я и скажу сейчас Юле. Она обидится на меня, и я буду оправдываться, а бедная Мила будет кашлять от нервного срыва, не спать ночами и думать, как прокормить своих сыновей на последние пятьсот тысяч долларов. И все это будет на моей совести.

Да, тяжелый был у меня сегодня день.

23 сентября 2012.

У меня нет работы и совести. Мой друг взял на себя командование моей жизнью. И еще мне холодно, а госпожа лень пытается затащить меня в постель. Сейчас самое время изменить свою жизнь на 180 градусов, а не на 360, как обычно. Но не все так просто.

Во-первых, терпеть не могу собеседования. Сначала доберись до этого места (топографический кретинизм мне в помощь), затем делай вид, что испытываешь неописуемый восторг от общения с людьми. А если тебе повезёт, то такое предстоит проделывать каждый будний день с 9 до 18. Забавно, правда?

Во-вторых, по поводу командования. Иногда я совсем не против, чтобы за меня что-то решали. А что? Если удачный результат — замечательно, если нет — ну не я ж приняла это решение. Никакой ответственности, никаких трудностей, никакой жизни.

В-третьих, лень — это невероятная женщина. Вот у кого стоит поучиться настойчивости и изобретательности. «Сегодня целый день будем смотреть фильмы и думать о вечном». Ну как ей отказать? Сказано — сделано. Эх, коварная женщина!

Ну и, в-четвёртых, перемены и кризисы нужны для того, чтобы мы преодолели трудности и стали лучше. Серьёзно? А как же товарищ И. Бродский, со своим: «Не выходи из комнаты, не совершай ошибку…»?

Мила стояла в храме и плакала. Уже минут пятнадцать. Для меня это было удивительно. «Что делает здесь эта фифа?» — думала я. Кого-кого, а её я здесь встретить точно не ожидала.
С Милой мы не были знакомы, но видела я её часто. Мы живём в одном доме и гуляем в одном парке. Я — со своими четырьмя детьми, а она — со своими тремя собаками.
Мы все её всегда осуждали. Мы — это я, другие мамы с отпрысками, бабульки на лавочках, соседи и, подозреваю, даже прохожие.
Мила была очень хороша собой, всегда модно одета и, похоже, легкомысленна и самоуверенна.
— Ишь, опять мужика сменила, — ворчала ей вслед баба Нина, сидя на лавочке у подъезда.
— Уже третьего.
— Может себе позволить, денег-то навалом, — поддакивала её товарка баба Шура, с завистью глядя, как Мила с очередным хахалем садится в свою недешевую иномарку.
Сын бабы Шуры, 45-летний Вадик не заработал пока даже на подержанный «Жигуль».
— Лучше бы детей рожала, часики-то тикают, — поддерживал бабушек их вечный оппонент, дед Толя. Но в вопросе осуждения Милы они были единодушны.
Позже вся лавка злорадно обсуждала, что и этот Милкин хахаль смылся. И делала глубокомысленный вывод: «А потому что потаскуха! И вообще, у неё дома, наверное, воняет псиной!»
Но больше всех Милу не любили мы — мамы с детьми.
Пока мы из последних сил носились за нашими чадами по горкам, качелям, кустам, помойкам и просто туда, куда у ребёнка глаза глядят (а глядеть они могут куда угодно), она вальяжно прогуливалась со своими «шавками» и в ус не дула. И даже с какой-то ухмылкой посматривала в нашу сторону. Мол, понарожали, теперь покоя не знаете. То ли дело я. Живу в своё удовольствие. А вы судорожно высчитываете, хватит ли денег Машеньке на курточку и ботиночки, или ботиночки могут подождать.
— Сразу видно — чайлдфри. Они все такие, — говорила моя подруга Наташа, мама троих мальчишек.
— У богатых свои причуды — собачки, кошечки, хомячки, — кивала беременная двойней Людка, пытаясь достать с дерева старшую дочь-оторву.
— Да эгоистка просто, не хочет заморачиваться, а только по заграницам кататься. Это я уже седьмой год моря не вижу, — вздыхала пятидетная Марина.
— Да-да-да, — соглашалась я сразу со всеми, включая тех бабок во дворе. И мчалась поднимать с земли разбившую коленку и орущую на весь парк Тоню.
— Развела тут псарню, лучше бы ребёнка родила, — неожиданно громко произнесла однажды какая-то бабушка с внуком.
— Не ваше дело! — резко обернулась Мила. Хотела ещё что-то сказать, но сдержалась и пошла дальше со своими противными собаками.
— Хамка, — крикнула ей в след та бабуля.
…Я ещё несколько секунд смотрела на плачущую Милу и вышла из храма.
— Подождите, — услышала я вдруг. — Постойте.
Мила шла за мной по церковному дворику.
— Это же вы всегда гуляете в парке с четырьмя девочками?
— Я… А вы с тремя собаками.
— Да. А… А можно с Вами поговорить?.. Вы знаете, я всегда смотрю на вас с дочками, на других мам, и прямо любуюсь, — сказала она… И покраснела.
— Вы?!? — удивилась я. И едва не добавила: «Вы же чайлдфри, эгоистка и фифа!» И вспомнила её «ехидные» взгляды в нашу сторону…
Так мы познакомились. Сели на лавочку. Мила говорила… говорила. И плакала. Видно было, что ей просто очень нужно с кем-то поделиться…
…Мила росла в хорошей дружной семье. И сколько себя помнила, сама хотела много детей. Вышла замуж по большой любви. Но после двух замерших беременностей и приговора врачей «бесплодие» любимый муж быстро испарился.
По той же причине исчез и второй. Но до этого Мила долго лечилась. А в итоге чуть не умерла от внематочной беременности.
Потом был третий «хахаль». И опять внематочная. Но этот сбежал, когда ещё просто услышал о возможном ребёнке. Ему нравилась машина Милы, то, что она много зарабатывает, а обуза в виде детей в его планы не входила.
— А я была готова отдать всё, лишь бы у меня был малыш!
— Я думала, вы любите собак, — как-то глупо сказала я.
— Да, я люблю собак, — улыбнулась Мила. — Но это не значит, что я не люблю детей.
Чтобы было не так одиноко, Мила завела себе Тепу. А потом её попросили подержать у себя Майка, пока хозяева делали ремонт. Так и оставили. А Феню Мила подобрала зимой щенком на улице.
Жалко стало.
«Развела псарню, лучше бы ребёнка родила», — вспомнила я ту бабушку с внуком.
«Часики-то тикают…», — шипел тогда Миле в след дед Толя.
Часики тикали… Миле был уже сорок один год. Хотя она выглядела от силы на тридцать.
Она решила взять ребёнка из детского дома. Маленького, большого — не важно. Ей очень понравился шестилетний Коля. Точнее, сначала она ему понравилась. Он подошёл к Миле и спросил: «Ты будешь моей мамой?» «Буду!» — ответила она.
«Эгоистка просто, не хочет заморачиваться», — вспомнила я вздыхающую Марину.
Но Колю Миле не отдали. Оказалось, что его мама, больная шизофренией, не лишена родительских прав.
— Для меня это был удар, — вспоминала она. — Я не понимала, как так… Ребёнок страдает, ему нужна семья, а ничего нельзя сделать.
А потом появилась четырёхлетняя Леночка. Девочку уже два раза брали и оба раза возвращали. Слишком резвый у неё был характер.
Кто-то в детдоме рассказывал, что когда вторая «мама» тащила её обратно, Леночка ползла за ней на коленях, хватала за юбку и кричала: «Мамочка, не отдавай меня, пожалуйста! Я больше не буду!»
Когда Мила с ней познакомилась, Лена сразу спросила: «А ты меня тоже вернёшь?» «Не верну!» — еле выговорила сквозь слезы Мила.
Но с удочерением Лены тоже случились какие-то сложности. Мила не стала уточнять. «Но это моя дочь, и я буду за неё бороться!»
В тот день Мила пришла в храм впервые в жизни. «Мне просто некуда больше идти!» — сказала она.
Появился батюшка, и Мила пошла к нему. Они долго о чем-то говорили, и она даже что-то записывала.
— Все будет хорошо! С Богом! — услышала я его слова. И Мила заулыбалась…
Мы шли домой вместе.
— Вы, наверное, думаете, что я заносчивая и гордая, — произнесла Мила. — А я просто устала всем все объяснять. Да и столько уже наслушалась…
Я промолчала.
Мила пригласила меня с девчонками как-нибудь зайти в гости — поиграть с собаками. Я согласилась. И обязательно приду. Но чуть позже.
А пока мне просто очень стыдно.
И я все думаю: «Откуда в нас столько грязи? Откуда во мне столько грязи? Почему мы так легко думаем о человеке все самое плохое?»
И я очень хочу, чтобы у Милы, у этой удивительной женщины, которую мы все осуждали, все в конце концов стало хорошо. Чтобы Леночка обняла её, прижалась к ней и сказала: «Мамочка!» И знала, что её больше никто никогда не отдаст. И чтобы рядом радостно скакали чудесные добрые собаки — Тепа, Майк и Феня…
А быть может, случится чудо, и у Милы будет хороший настоящий муж. А у Леночки появится братик или сестричка. Так бывает, ведь правда?
И чтобы никто никогда не сказал им больше ни одного дурного слова…

Посылку принесли ни свет ни заря, где-то в 11 утра. Первого января. Живым человеком к этому часу в доме была только моя мама, у которой принцип: кто рано встает, тому бог подает. Вот она и встала. Совершенно тверёзая, бодрая и с жаждой деятельности. А тут — посылка. Что могут прислать первого января? Конечно, подарок. Любимой дочке. А так как у дочек от мам секретов вообще никогда не бывает (вы разве не знали?), даже, если дочка сама уже мать-перемать, и даже, не побоюсь этого слова, почти бабушка, то наша пытливая родительница немедленно стала распаковывать коробку. Чтобы разделить, так сказать, общесемейную радость.

Сначала был слой цветной оберточной бумаги. Красиво! Потом красный целлофановый пакет, а в нем льняная скатерть с вышитой птицей счастья и шесть салфеток с ее маленькими птенцами. Очень красиво! Под скатертью лежала солидная книга в коленкоре про домоводство и садоводство. С картинками. Не просто красиво, а еще и познавательно. И, наконец, в отдельном расписном коробке, завернутом — перезавернутом в шуршащее и дымчатое, предмет, повергнувший маму в предынфарктное изумление. Х*й. Внятного розового цвета, с плодоножкой. А также отдельно прилагающимися к нему батарейками и проводами. Для удобства. Ну, чтоб и стационарно, и на пленэре, если вдруг нахлынет. Вот до чего дошла отрасль тяжелой легкой промышленности — секс-индустрия. Как не порадоваться!

А в это время… почувствовав неодолимый приступ жажды и пустынной сухости во рту (что открывает завесу над таинством выпитого и употреблённого), любимая дочка, то есть, конечно я, спотыкаясь об каждую ступень и цепляясь халатом за перила, заползла в кухню, чтобы припасть к источнику жизни. В мыслях уже отворив крантик с холодной водицей. Но не тут-то было. Заслоном к живительному ручью встала наша мама с х*ем наперевес. Грозным голосом бывшей училки она вывела меня из предсмертного оцепенения: «И что же это значит, Евгения?!» Минуту я честно фокусировала глаза на новой маминой игрушке, следующую — собирала в кулак волю и мысли, чтобы дать маме внятный ответ по применению и эксплуатации.

А в это время… отворилась дверь и в ней показался мой сынок, который вернулся с блядок детского праздника. У него, судя по всему, тоже была сухость во рту. Однако, увидев живую картину, он о жажде позабыл и не без ехидства полюбопытничал:

— А чего это вы, девчонки, ценную вещь меж собой не поделили?

— Смотрите на него! — огрызнулась я, — у тебя у самого презервативы черт знает что по всей комнате разбросано.

— А зачем заходить в мою комнату? — резонно парировал малыш.

— А убрать! — засклочничала я

— А тетка убирает! — срезал сынок

— Так ведь перед теткой неудобняк, — не сдавалась я.

— Вертеп! — возмущенно подвела итог пререканиям мама, — и, выдержав мхатовскую паузу, трагически молвила, показывая на меня дланью с зажатым в ней х*ем: «А ведь ты когда-то играла на скрипке, а ты (к сыну-внуку) рисовал натюрморты и декламировал Баратынского. И все это для того, чтобы теперь вы получали по почте вот такие подарки от своих друзей?!

— Не скажи! — вступились мы хором за наших креативных друзей, — там ведь были и другие полезные предметы!

— От того все выглядит еще циничней, — горестно подытожила мама.

А в это время… в дверь позвонили, а потом забарабанили. И кто бы вы думали это был? Ну да, почтальон. Миль пардон, сказал почтальон, тысяча извинений за причиненные хлопоты. Но по чистой случайности в ваш дом 242 была доставлена посылка для дома 262. Не будете ли вы любезны тотчас отдать ее обратно?

— Ах! — как всегда искренне огорчилась мама, — а МЫ (!) ее случайно раскрыли (в этом месте присутствующие похмельные дети недоуменно переглянулись!). — До чего же неловко перед соседями! Что они могут подумать! Это я виновата, проявила нетерпение!

Так говорила моя мама, запихивая х*й в расписной коробок, перекладывая шуршащим и дымчатым, возвращая назад фолиант по домоводству, припечатывая скатертью с птицей и гнездовьем.

Посылку запаковали и унесли. А мама все переживала, уж не испортила ли она людям праздника, беспардонно покусившись на чужую хрустальную мечту, хватая неделикатными руками хрупкий презент от Санта Клауса. Не внесла ли дискомфорта в трепетные соседские души, не разрушила ли волшебной сказки?

А в это время… я вдруг вспомнила, что в доме номер 262 живет чета милейших пенсионеров, ну о-о-о-очень преклонных лет. Настолько преклонных, что дедушка иногда делится воспоминаниями об открытии второго фронта и ленд-лизе. Бабушка при этом ностальгически улыбается, качая головкой с голубыми букольками. Милые, чудные божьи одуваны. Они неспешно семенят, взявшись за руки, у них есть две кошечки в розовых бантах, а в парке они кормят белок и птичек.

Ветер гонял по земле жёлтые листья, клочки газет, шуршащие целлофановые пакеты и прочий мусор. В кирпичном, немного вросшем в землю склепе горел огонёк и слышались приглушенные голоса. Порывы ветра колыхали пламя костра, отблески которого освещали две мужские фигуры в одинаково потрёпанных выцветших плащах. Они что-то пили из одноразовых стаканчиков, жарили на костре шашлыки и не спеша беседовали.

— Вот ты, Марк, говоришь, что всё не случайно. А я с тобой не согласен, — говорил сидящий спиной к входу здоровяк с давно не чёсанной чёрной бородой, — есть случайности, есть! Невозможно всё предусмотреть! Да и кому это нужно, предусмотреть? Создателю? А зачем? На земле один миллиард населения постоянно сменяет другой. Нафига контролировать судьбу одного человека, если ему на смену уже ломятся сразу два? Зачем на прах силы тратить?
Здоровяк наклонился к самодельному мангалу из диска грузового колеса, перевернул шампуры с шипящим мясом и продолжил:

— А случайностей в мире дофига и больше! Вот у меня приятель как-то на танцах не совладал со своей страстной натурой и нечаянно девчонке под дых зарядил локтем. Нет, он, ясен пень, помог ей подняться, извинился и прочее… Всё, казалось бы, инцидент исчерпан, девчонка его простила, отмахнулась, отдышалась и опять начала отплясывать как пойманный окунь на бережке. Да это дурень решил к ней подкатить. Прямо при женишке, который как раз покурить выходил и не видел, что его невестушке рёбра посчитали. А тут женишок сразу хвост распушил, щёки раздул и быковать полез, да сил-то не рассчитал малость. Как в ухо он приятелю моему заехал, у того сразу кровь изо рта и пошла, а через пару минут несостоявшийся Казанова и дух уже испустил. А мог бы жить! Вот и скажи, Марк, неужели кому-то было важно устроить так, что приятель мой именно со второго раза на свою смерть напросился? Не с первого, а именно со второго? Кому это надо и зачем?
Закончив речь, он стянул с шампура кусок мяса и, запив его из стаканчика, сыто икнул:
— Эх, горячее сырым не живёт!

— Вот всё-то ты складно говоришь, да только как глупость ни скажи, она глупостью и останется! — возразил собеседник с землистым цветом лица и постоянно падающей на глаза чёлкой. — Теперь сам подумай, Алекс, Создатель разработал тут всё. Всё! Времена года, сутки, старение, размножение, устройство тела, в конце концов! И ничего не упустил, всё учёл! И вдруг взял и бросил то, на что потрачено столько сил, на произвол судьбы. Ладно бы бросил один-другой миллион людей, я бы это понял, не удивился бы. Но не всех же разом! — мужчина пригубил из своего стаканчика немного тёмной жидкости и скривился в брезгливой гримасе:
— Что за дрянь? Нет, раньше было лучше, натуральнее! А про случайности я тебе тоже расскажу историю. Один мой приятель утром на работу спешил. Сильно спешил! Зубы не почистил, кофе неразмешанный залпом выпил, носки вчерашние напялил. А тут кот к нему пристал: орёт и под ноги лезет. Орёт, зараза пушистая, и всё тут. Приятель об него уже запнулся, пару раз нечаянно и еще раза три специально. А кот всё орёт! Хватает его лапой за рукав и орёт! Тут-то знакомый мой и смекнул, что не просто так его котейка дома удержать пытается. Но всё-таки приятель был рационалистом и пошёл на кухню, догадку одну проверить. А у кота банально жратвы в чашке нет! Плюнул приятель в сердцах, коту поджопник прописал, схватил фуражку с ключами и бегом на работу. А как из подъезда вышел, так ему сверху-то кирпич аккурат в фуражечку и прилетел. С крыши родной девятиэтажки. И вот лежит он на асфальте у подъезда, плечи есть, а головы нет! Фуражка есть, цепочка с крестом на шее есть, а головы то нет! Только мозги на подъезде и на лавках ошмётки мяса. А покорми он котейку, мог бы жить! Упал бы кирпич на пустое место и никого не повредил! Кирпич — ни рубль, просто так не падает!
Порыв ветра с силой швырнул в стену пустую алюминиевую банку, и где-то, судя по звуку, совсем недалеко, громыхнул калиткой могильной оградки. По крыше забарабанили первые крупные капли начинающегося дождя, и прямо за стеной рассерженно закаркал ворон. Марк нанизал на шампур пять некрупных кусков мяса и подкинул в костёр несколько обломков деревянного креста. После чего долил из трехлитровой банки себе и Алексу вязкую тёмную жидкость, шумно отхлебнул её и, подсев ближе к огню, мечтательно проговорил:
— Слушай, а ведь хорошо мы сидим! Сытно и уютно! Как в лучшие годы. Жаль, что только раз в год в получается так посидеть…

— Разные они у нас были, эти лучшие годы! — засмеялся Алекс, жуя сочный, шкворчащий кусок мяса, — я в свои лучшие годы на заводе ишачил в две смены, а потом по пригороду мотался на мотоцикле, по девкам. Не все, конечно, были согласны, но кто их тогда спрашивал! — засмеялся он, — Дал пару раз по башке, в люльку закинул и ходу до ближайшего леска! А что такое твои лучшие годы?

— Мои? — на секунду задумался Марк. — Это простые человеческие радости: дом, семья, работа, ночные допросы с пристрастием. Я тогда был молодой, горячий и оперуполномоченный. Раскрывал глухари только в путь, силой убеждения и пакетом на голову. Эх, золотые были времена! Да, про случайности. Был у меня коллега, капитан Прохоренко. Суровый мужик, настоящий мент, не чета нынешним полицаям! Так он подозреваемых предпочитал руками придушивать, чтобы разговорчивее были. А тут как-то поехал Прохоренко на курорт, с девчонкой там познакомился. Позвал её к себе, донжуан плешивый, а уж там кто его знает, что и как было, но вот нашли капитана утром в номере задушенным. Он был голый, но в галстуке и фуражке. А девчонку ту так и не нашли. Так вот что это, по-твоему, было? Случайность или специально спланированная месть?

— По-моему, дурак твой капитан, — отвечал Алекс, — его в ловушку как телёнка на верёвке заманили, а он нюни распустил и пошёл. Как сегодняшний сторож! — мужчина кивнул на лежащую у стены человеческую голову.
Марк в ответ кивнул на полупустой таз с мясом и, смеясь, возразил:

— А что сторож? Сторож-то как раз хорошо пошёл! Вон, почти ничего уже не осталось! А кровь у него всё-таки, признаться, дрянь редкостная. Сивухой отдаёт и консервантами. Пить невозможно! Да и в целом, разве можно так за своим телом не следить?

Алекс задумчиво почесал заросший подбородок сторожа и, закинув мёртвую голову в костёр, развёл руками:
— Не нравится — не ешь!

Дождь уже прекратился, и на востоке, будто капля крови на простыне, начала расползаться заря, добавляя в черноту ночи нежно-розовый оттенок. Воздух наполнялся запахом хвои и гомоном птиц, стрекотанием кузнечиков и скрипом оградок. Последние капли дождя стекали по траве и без следа уходили в землю. У входа в склеп тепло прощались на год два приятеля-упыря.

— До встречи через год, Маркуша! Даст чёрт, свидимся!
— Пока, Алекс! Хотя стой, история на дорожку. Один мой приятель познакомился в трамвае с девушкой. И что ты думаешь?
— Что, тоже задушен?
— Хуже! Женился на ней через год. А мог бы жить!

Откровенно говоря, я предпочитаю хворать дома. Конечно, слов нет, в больнице, может быть, светлей и культурней. И калорийность пищи, может быть, у них более предусмотрена. Но, как говорится, дома и солома едома.

А в больницу меня привезли с брюшным тифом. Домашние думали этим облегчить мои неимоверные страдания. Но только этим они не достигли цели, поскольку мне попалась какая-то особенная больница, где мне не все понравилось.

Все-таки только больного привезли, записывают его в книгу, и вдруг он читает на стене плакат: «Выдача трупов от 3-х до 4-х». Не знаю, как другие больные, но я прямо закачался на ногах, когда прочел это воззвание. Главное, у меня высокая температура, и вообще жизнь, может быть, еле теплится в моем организме, может быть, она на волоске висит T и вдруг приходится читать такие слова. Я сказал мужчине, который меня записывал:

— Что вы, — говорю, — товарищ фельдшер, такие пошлые надписи вывешиваете? Все-таки, — говорю, — больным не доставляет интереса это читать.

Фельдшер, или как там его, — лекпом, — удивился, что я ему так сказал, и говорит:

— Глядите: больной, и еле он ходит, и чуть у него пар изо рту не идет от жара, а тоже, — говорит, — наводит на все самокритику. Если, — говорит, — вы поправитесь, что вряд ли, тогда и критикуйте, а не то мы действительно от трех до четырех выдадим вас в виде того, что тут написано, вот тогда будете знать.

Хотел я с этим лекпомом схлестнуться, но поскольку у меня была высокая температура, 39 и 8, то я с ним спорить не стал. Я только ему сказал:

— Вот погоди, медицинская трубка, я поправлюсь, так ты мне ответишь за свое нахальство. Разве, — говорю, — можно больным такие речи слушать? Это, — говорю, — морально подкашивает силы.

Фельдшер удивился, что тяжелобольной так свободно с ним объясняется, и сразу замял разговор. И тут сестричка подскочила.

— Пойдемте, — говорит, — больной, на обмывочный пункт.

Но от этих слов меня тоже передернуло.

— Лучше бы, — говорю, — называли не обмывочный пункт, а ванна. Это, — говорю, — красивей и возвышает больного. И я, — говорю, — не лошадь, чтоб меня обмывать.

Медсестра говорит:

— Даром что больной, а тоже, — говорит, — замечает всякие тонкости. Наверно, — говорит, — вы не выздоровеете, что во все нос суете.

Тут она привела меня в ванну и велела раздеваться. И вот я стал раздеваться и вдруг вижу, что в ванне над водой уже торчит какая-то голова. И вдруг вижу, что это как будто старуха в ванне сидит, наверно, из больных. Я говорю сестре:

— Куда же вы меня, собаки, привели — в дамскую ванну? Тут, — говорю, — уже кто-то купается.

Сестра говорит:

— Да это тут одна больная старуха сидит. Вы на нее не обращайте внимания. У нее высокая температура, и она ни на что не реагирует. Так что вы раздевайтесь без смущения. А тем временем мы старуху из ванны вынем и набуровим вам свежей воды.

Я говорю:

— Старуха не реагирует, но я, может быть, еще реагирую. И мне, — говорю, — определенно неприятно видеть то, что там у вас плавает в ванне.

Вдруг снова приходит лекпом.

— Я, — говорит, — первый раз вижу такого привередливого больного. И то ему, нахалу, не нравится, и это ему нехорошо. Умирающая старуха купается, и то он претензию выражает. А у нее, может быть, около сорока температуры, и она ничего в расчет не принимает и все видит как сквозь сито. И, уж во всяком случае, ваш вид не задержит ее в этом мире лишних пять минут. Нет, — говорит, — я больше люблю, когда к нам больные поступают в бессознательном состоянии. По крайней мере, тогда им все по вкусу, всем они довольны и не вступают с нами в научные пререкания.

Тут купающаяся старуха подает голос:

— Вынимайте, — говорит, — меня из воды, или, — говорит, — я сама выйду и всех тут вас распатроню.

Тут они занялись старухой и мне велели раздеваться. И пока я раздевался, они моментально напустили горячей воды и велели мне туда сесть. И, зная мой характер, они уже не стали спорить со мной и старались во всем поддакивать. Только после купанья они дали мне огромное, не по моему росту, белье. Я думал, что они нарочно от злобы подбросили мне такой комплект не по мерке, но потом я увидел, что у них это — нормальное явление. У них маленькие больные, как правило, были в больших рубахах, а большие — в маленьких.

И даже мой комплект оказался лучше, чем другие. На моей рубахе больничное клеймо стояло на рукаве и не портило общего вида, а на других больных клейма стояли у кого на спине, а у кого на груди, и это морально унижало человеческое достоинство. Но поскольку у меня температура все больше повышалась, то я не стал об этих предметах спорить.

А положили меня в небольшую палату, где лежало около тридцати разного сорта больных. И некоторые, видать, были тяжелобольные. А некоторые, наоборот, поправлялись. Некоторые свистели. Другие играли в пешки. Третьи шлялись по палатам и по складам читали, чего написано над изголовьем. Я говорю сестрице:

— Может быть, я попал в больницу для душевнобольных, так вы так и скажите. Я, — говорю, — каждый год в больницах лежу, и никогда ничего подобного не видел. Всюду тишина и порядок, а у вас что базар.

Та говорит:

— Может быть, вас прикажете положить в отдельную палату и приставить к вам часового, чтобы он от вас мух и блох отгонял?

Я поднял крик, чтоб пришел главный врач, но вместо него вдруг пришел этот самый фельдшер. А я был в ослабленном состоянии. И при виде его я окончательно потерял сознание.

ТОЛЬКО очнулся я, наверно, так думаю, дня через три. Сестричка говорит мне: — Ну, — говорит, — у вас прямо двужильный организм. Вы, — говорит, — скрозь все испытания прошли. И даже мы вас случайно положили около открытого окна, и то вы неожиданно стали поправляться. И теперь, — говорит, — если вы не заразитесь от своих соседних больных, то, — говорит, — вас можно будет чистосердечно поздравить с выздоровлением.

Однако организм мой не поддался больше болезням, и только я единственно перед самым выходом захворал детским заболеванием — коклюшем.

Сестричка говорит:

— Наверно, вы подхватили заразу из соседнего флигеля. Там у нас детское отделение. И вы, наверно, неосторожно покушали из прибора, на котором ел коклюшный ребенок. Вот через это вы и прихворнули.

В общем, вскоре организм взял свое, и я снова стал поправляться. Но когда дело дошло до выписки, то я и тут, как говорится, настрадался и снова захворал, на этот раз нервным заболеванием. У меня на нервной почве на коже пошли мелкие прыщики вроде сыпи. И врач сказал: «Перестаньте нервничать, и это у вас со временем пройдет».

А я нервничал просто потому, что они меня не выписывали. То они забывали, то у них чего-то не было, то кто-то не пришел и нельзя было отметить. То, наконец, у них началось движение жен больных, и весь персонал с ног сбился. Фельдшер говорит:

— У нас такое переполнение, что мы прямо не поспеваем больных выписывать. Вдобавок у вас только восемь дней перебор, и то вы поднимаете тарарам. А у нас тут некоторые выздоровевшие по три недели не выписываются, и то они терпят.

Но вскоре они меня выписали, и я вернулся домой. Супруга говорит:

— Знаешь, Петя, неделю назад мы думали, что ты отправился в загробный мир, поскольку из больницы пришло извещение, в котором говорится: «По получении сего срочно явитесь за телом вашего мужа».

Оказывается, моя супруга побежала в больницу, но там извинились за ошибку, которая у них произошла в бухгалтерии. Это у них скончался кто-то другой, а они почему-то подумали на меня. Хотя я к тому времени был здоров, и только меня на нервной почве закидало прыщами. В общем, мне почему-то стало неприятно от этого происшествия, и я хотел побежать в больницу, чтоб с кем-нибудь там побраниться, но как вспомнил, что у них там бывает, так, знаете, и не пошел.

И теперь хвораю дома.

Лежит стокилограммовое туловище на диване. Полуголое, в свободных труселях, поглаживая брюхо.
У дивана ножки уже подкосившиеся. Сломается вот-вот.
Туловище покряхтывает. Минуту назад наелся. Теперь вот пища переваривается.
На нём китайские очки в голубой оправе, с линзами минус три и дужками, замотанными зелёно-жёлтой полосатой изолентой.
Изолента дороже этих очков.

Туловищем я называю своего мужа.
Просто в последнее время я его чаще вижу в таком положении.

А ведь пять лет назад это была любовь с первого взгляда!
Как в песне поётся: словно земля из-под ног уплывает…

Так и у меня.
Перевернулось всё в сознание, треволнения, бабочки в груди…

В ночном клубе его увидела. Сразу втрескалась.
Сидел скромненько у стойки бара. В очках от Армани, в толстовке Найк и в джинсах Ли, обтягивающие его мускулистые ноги.
Бред Питт! Нет, конечно, Сомерхолдер!

Среди всей пьяной толпы он выделялся.
Сама пригласила его на медленный танец.

Вот и кружимся в вихре вальса по сей день.
И несёт он меня, и качает меня, как туманной волной. Из песни…
Только ведомый — он.
Я и в тридцать три горящие избы и табун коней на скаку…
Всё как положено сильной бабе.

Домашний он у меня.
В выходные — никуда, у телевизора, с любимыми сериалами, а по утрам обязательно мультики.
— Милая, налей мне чайку! И потолки сахар!
У него это означает — размешай.

Бокала нет у туловища. Есть супница, куда я и наливаю ему чай с шестью ложками сахара.
Он так любит.
Чай пьёт со звуком. Знаете, такой затяжной громкий прихлёб, бьющий резко по ушам. Без разницы горячий чай или остывший.
Если ест второе, вилкой стучит громко по тарелке и чавканье слышно в соседней комнате, даже при работающей стиральной машинке, включенным пылесосе и сливающемся унитазе одновременно.

Туловище обходительный у меня.
Каждое утро несёт мне кофе в постель. Готовит завтраки.
Прежде чем уйти на работу, обязательно с полчасика полежит на диване. На любимом своём продавленном диванчике.

Туловище нежный.
— Иди ко мне в подмышку.
Это значит — приляг со мной рядом!

Все его желания околодиванные!
Четыре пульта, семечки на волосатой груди, огромная тара для сплёвывания шелухи и какая-нибудь «вкусняшка» по выходным с градусом сорок, на двести пятьдесят граммов, спрятанная под подушку.
Стесняется при мне.
Пристально всматриваюсь в мужа. Защемило. Потеплело в душе.

И понимаю.

Я всё равно его люблю.

Это моё ТУЛОВИЩЕ!

Вместо балетной школы — угловая комната хрущёвки. Вместо цветов и аплодисментов от поклонников — засохшие кактусы на окне и шум дрели соседа сверху. Вместо восхищённых зрителей — потрёпанные игрушки старшей сестры. Всё не так, когда тебе шестнадцать, и, по словам одноклассников, ты весишь «больше Статуи Свободы».

«Уныние — удел слабых»,—говоришь ты и продолжаешь танцевать. Встаёшь на носочки и вслед за песчинками пыли тянешься к лучам утреннего солнца, хотя понимаешь, что никому из вас не суждено коснуться пылающей звезды.

Но ты танцуешь. Ты — балерина!

Пускай без пышной пачки и стойкого грима, в растянутых спортивных штанах ты достаёшь из шкатулки бабушкины пуанты и танцуешь, погружаешься в волшебный мир, где зал, стоя, рукоплещет твоему виртуозно исполненному фуэте.

Ты кланяешься. Одноглазый мишка кладёт голову на плечо голубого зайца.

Ты — балерина. Прима прокуренных комнат хрущёвок.

На страстной неделе бабка Фекла сильно разорилась — купила за двугривенный свечку и поставила ее перед угодником.

Фекла долго и старательно прилаживала свечку поближе к образу. А когда приладила, отошла несколько поодаль и, любуясь на дело своих рук, принялась молиться и просить себе всяких льгот и милостей взамен истраченного двугривенного.

Фекла долго молилась, бормоча себе под нос всякие свои мелкие просьбишки, потом, стукнув лбом о грязный каменный пол, вздыхая и кряхтя, пошла к исповеди.

Исповедь происходила у алтаря за ширмой.

Бабка Фекла встала в очередь за какой-то древней старушкой и снова принялась мелко креститься и бормотать. За ширмой долго не задерживали.

Исповедники входили туда и через минуту, вздыхая и тихонько откашливаясь, выходили, кланяясь угодникам.

«Торопится поп, — подумала Фекла. — И чего торопится. Не на пожар ведь. Неблаголепно ведет исповедь».

Фекла вошла за ширму, низко поклонилась попу и припала к ручке.

— Как звать-то? — спросил поп, благословляя.

— Феклой зовут.

— Ну, рассказывай, Фекла, — сказал поп, — какие грехи? В чем грешна? Не злословишь ли по-пустому? Не редко ли к богу прибегаешь?

— Грешна, батюшка, конечно, — сказала Фекла, кланяясь.

— Бог простит, — сказал поп, покрывая Феклу епитрахилью.

— В бога-то веруешь ли? Не сомневаешься ли?

— В бога-то верую, — сказала Фекла. — Сын-то, конечно, приходит, например, выражается, осуждает, одним словом. А я-то верую.

— Это хорошо, матка, — сказал поп. — Не поддавайся легкому соблазну. А чего, скажи, сын-то говорит? Как осуждает?

— Осуждает, — сказала Фекла. — Это, говорит, пустяки — ихняя вера. Ноту, говорит, не существует бога, хоть все небо и облака обыщи…

— Бог есть, — строго сказал поп. — Не поддавайся на это… А чего, вспомни, сын-то еще говорил?

— Да разное говорил.

— Разное! — сердито сказал, поп. — А откуда все сие окружающее? Откуда планеты, звезды и луна, если бога то нет? Сын-то ничего такого не говорил — откуда, дескать, все сие окружающее? Не химия ли это? Припомни не говорил он об этом? Дескать, все это химия, а?

— Не говорил, — сказала Фекла, моргая глазами.

— А может, и химия, — задумчиво сказал поп. — Может, матка, конечно, и бога нету — химия все…
Бабка Фекла испуганно посмотрела на попа. Но тот положил ей на голову епитрахиль и стал бормотать слова молитвы.

— Ну иди, иди, — уныло сказал поп. — Не задерживав верующих.

Фекла еще раз испуганно оглянулась на попа и вышла, вздыхая и смиренно покашливая. Потом подошла к своему угодничку, посмотрела на свечку, поправили обгоревший фитиль и вышла из церкви.

Расстался я с ним в июне месяце. Он пришел тогда ко мне, свернул махорочную козью ногу и сказал мрачно:

— Ну, вот и кончил университет.

— Поздравляю вас, доктор, — с чувством ответил я.

Перспективы у новоиспеченного доктора вырисовывались в таком виде: в здравотделе сказали: «вы свободны», в общежитии студентов?медиков сказали: «ну, теперь вы кончили, так выезжайте», в клиниках, больницах и т. под. учреждениях сказали: «сокращение штатов».

Получался, в общем, полнейший мрак.

После этого он исчез и утонул в московской бездне.

— Значит, погиб, — спокойно констатировал я, занятый своими личными делами (т. наз. «борьба за существование»).

Я доборолся до самого ноября и собирался бороться дальше, как он появился неожиданно.

На плечах еще висела вытертая дрянь (бывшее студенческое пальто), но из?под нее выглядывали новенькие брюки.

По одной складке, аристократически заглаженной, я безошибочно определил: куплены на Сухаревке за 75 миллионов.

Он вынул футляр от шприца и угостил меня «Ирой?рассыпной».

Раздавленный изумлением, я ждал объяснений. Они последовали немедленно:

— Грузчиком работаю в артели. Знаешь, симпатичная такая артель — шесть студентов 5?го курса и я…

— Что же вы грузите?!

— Мебель в магазины. У нас уж и постоянные давальцы есть.

— Сколько ж ты зарабатываешь?

— Да вот за предыдущую неделю 275 лимончиков.

Я мгновенно сделал перемножение 2754 1 миллиард сто! В месяц.

— А медицина?!

— А медицина сама собой. Грузим раз?два в неделю. Остальное время я в клинике, рентгеном занимаюсь.

— А комната?

Он хихикнул.

— И комната есть… Оригинально так, знаешь, вышло… Перевозили мы мебель в квартиру одной артистки. Она меня и спрашивает с удивлением: «А вы, позвольте узнать, кто на самом деле? У вас лицо такое интеллигентное». Я, говорю, доктор. Если б ты видел, что с ней сделалось!.. Чаем напоила, расспрашивала. «А где вы, говорит, живете?» А я, говорю, нигде не живу. Такое участие приняла, дай ей Бог здоровья. Через нее я и комнату получил, у ее знакомых. Только условие: чтобы я не женился!

— Это что ж, артистка условие такое поставила?

— Зачем артистка… Хозяева. Одному, говорят, сдадим, двоим ни в коем случае.

Очарованный сказочными успехами моего приятеля, я сказал после раздумья:

— Вот писали все: гнилая интеллигенция, гнилая… Ведь, пожалуй, она уже умерла. После революции народилась новая, железная интеллигенция. Она и мебель может грузить, и дрова колоть, и рентгеном заниматься.

— Я верю, — продолжал я, впадая в лирический тон, — она не пропадет! Выживет!

Он подтвердил, распространяя удушливые клубы «Ирой?рассыпной»:

— Зачем пропадать. Пропадать мы не согласны.

Ещё до революции Надежда Тэффи (урожденная Лохвицкая) стала всеобщей любимицей. Её называли «королевой русского юмора», однако она никогда не была сторонницей смеха ради смеха, но всегда соединяла юмор с грустью и остроумными наблюдениями над жизнью. Воскресные газеты с её фельетонами зачитывались до дыр. Анекдоты «от Тэффи» были столь же популярны, как и духи, названные в её честь. Сегодня на «Избранном» небольшой рассказ Надежды Тэффи.

Неудачник

Было уже пять часов утра, когда Александр Иванович Фокин, судебный следователь города Несладска, прибежал из клуба домой и как был, не снимая пальто, калош и шапки, влетел в спальню жены.

Жена Фокина не спала, держала газету вверх ногами, щурилась на мигающую свечку, и в глазах ее было что-то вдохновенное: она придумывала, как именно изругать мужа, когда тот вернется.

Вариантов приходило в голову несколько. Можно было бы начать так:

— Свинья ты, свинья! Ну, скажи хоть раз в жизни откровенно и честно, разве ты не свинья?

Но недурно и так:

— Посмотри, сделай милость, в зеркало на свою рожу. Ну, на кого ты похож?

Потом подождать реплики.

Он, конечно, ответит:

— Ни на кого я не похож, и оставь меня в покое.

Тогда можно будет сказать:

— Ага! Теперь покоя захотел! А отчего ты не хотел покоя, когда тебя в клуб понесло?

Лиха беда начало, а там уж все пойдет гладко. Только как бы так получше начать?

Когда муки ее творчества неожиданно были прерваны вторжением мужа, она совсем растерялась. Вот уже три года, т. е. с тех пор, как он поклялся своей головой, счастьем жены и будущностью детей, что нога его не будет в клубе, он возвращался оттуда всегда тихонько, по черному ходу и пробирался на цыпочках к себе в кабинет.

— Что с тобой? — вскрикнула она, глядя на его веселое, оживленное, почти восторженное лицо.

И в душе ее вспыхнули тревожно и радостно разом две мысли. Одна: «Неужели сорок тысяч выиграл?» И другая: «Все равно завтра все продует!»

Но муж ничего не ответил, сел рядом на кровать и заговорил медленно и торжественно:

— Слушай внимательно! Начну все по порядку. Сегодня, вечером, ты сказала: «Что это калитка как хлопает? Верно, забыли запереть». А я ответил, что запру сам. Ну-с, вышел я на улицу, запер калитку и совершенно неожиданно пошел в клуб.

— Какое свинство! — всколыхнулась жена.

Но он остановил ее:

— Постой, постой! Я знаю, что я подлец и все такое, но сейчас не в этом дело. Слушай дальше: есть у нас в городе некий акцизный Гугенберг, изящный брюнет.

— Ах ты господи! Ну, что я не знаю его, что ли? Пять лет знакомы. Говори скорее, — что за манера тянуть!

Но Фокину так вкусно было рассказывать, что хотелось потянуть дольше.

— Ну-с, так вот этот самый Гугенберг играл в карты. Играл и, надо тебе заметить, весь вечер выигрывал. Вдруг лесничий Пазухин встает, вынимает бумажник и говорит:

— Вам, Илья Лукич, плачу, и вам, Семен Иваныч, плачу, и Федору Павлычу плачу, а этому господину я не плачу потому, что он пе-ре-дер-гивает. А? Каково? Это про Гугенберга.

— Да что ты!

— Понимаешь? — торжествовал следователь. — Пе-ре-дер-гивает! Ну, Гугенберг, конечно, вскочил, конечно, весь бледный, все, конечно, «ах», «ах». Но, однако, Гугенберг нашелся и говорит:

— Милостивый государь, если бы вы носили мундир, я бы сорвал с вас эполеты, а так что я с вами могу поделать?

— А как же это так передергивают? — спросила жена, пожимаясь от радостного волнения.

— Это, видишь ли, собственно говоря, очень просто. Гм… Вот он, например, сдает, да возьмет и подсмотрит. То есть нет, не так. Постой, не сбивай. Вот как он делает: он тасует карты и старается, чтобы положить туза так, чтобы при сдаче он к нему попал. Поняла?

— Да как же это он может так рассчитать?

— Ну, милая моя, на то он и шулер! Впрочем, это очень просто, не знаю, чего ты тут не понимаешь. Нет ли у нас карт?

— У няньки есть колода.

— Ну, пойди тащи скорее сюда, я тебе покажу.

Жена принесла пухлую, грязную колоду карт, с серыми обмякшими углами.

— Какая гадость!

— Ничего не гадость, это Ленька обсосал.

— Ну-с, я начинаю. Вот, смотри: сдаю тебе, себе и еще двоим. Теперь предположим, что мне нужен туз червей. Я смотрю свои карты, — туза нет. Смотрю твои — тоже нет. Остались только эти два партнера. Тогда я рассуждаю логически: туз червей должен быть у одного из них. По теории вероятности, он сидит именно вот тут, направо. Смотрю. К черту теорию вероятности, — туза нет. Следовательно, туз вот в этой последней кучке. Видишь, как просто!

— Может быть, это и просто, — отвечала жена, недоверчиво покачивая головой, — да как-то ни на что не похоже. Ну, кто же тебе позволит свои карты смотреть?

— Гм… пожалуй, что ты и права. Ну, в таком случае это еще проще. Я прямо, когда тасую, вынимаю всех козырей и кладу себе.

— А почему же ты знаешь, какие козыри будут?

— Гм… н-да…

— Ложись-ка лучше спать, завтра надо встать пораньше.

— Да, да. Я хочу с утра съездить к Бубкевичам рассказать все, как было.

— А я поеду к Хромовым.

— Нет, уж поедем вместе. Ты ведь не присутствовала, а я сам все расскажу!

— Тогда уж и к докторше съездим.

— Ну конечно! Закажем извозчика и айда!

Оба засмеялись от удовольствия и даже, неожиданно для самих себя, поцеловались.

Нет, право, еще не так плохо жить на свете!

На другое утро Фокина застала мужа уже в столовой. Он сидел весь какой-то серый, лохматый, растерянный, шлепал по столу картами и говорил:

— Ну-с, это вам-с, это вам-с, а теперь я пере-дер-гиваю, и ваш туз у меня! А, черт, опять не то!

На жену он взглянул рассеянно и тупо.

— А, это ты, Манечка? Я, знаешь ли, совсем не ложился. Не стоит. Подожди, не мешай. Вот я сдаю снова: это вам-с, это вам-с…

У Бубкевичей он рассказывал о клубном скандале и вновь оживился, захлебывался и весь горел. Жена сидела рядом, подсказывала забытое слово или жест и тоже горела. Потом он попросил карты и стал показывать, как Гугенберг передернул.

— Это вам-с, это вам-с… Это вам-с, а короля тоже себе… В сущности, очень просто… А, черт! Ни туза, ни короля! Ну, начнем сначала.

Потом поехали к Хромовым. Опять рассказывали и горели, так что даже кофейник опрокинули. Потом Фокин снова попросил карты и стал показывать, как передергивают. Пошло опять:

— Это вам-с, это вам-с…

Барышня Хромова вдруг рассмеялась и сказала:

— Ну, Александр Иваныч, видно вам никогда шулером не бывать!

Фокин вспыхнул, язвительно улыбнулся и тотчас распрощался.

У докторши уже всю историю знали, и знали даже, что у Фокина передергиванье не удается. Поэтому сразу стали хохотать.

— Ну, как же вы мошенничаете? Ну-ка, покажите? Ха-ха-ха!

Фокин совсем разозлился. Решил больше не ездить, отправился домой и заперся в кабинете.

— Ну-с, это вам-с… — доносился оттуда его усталый голос.

Часов в двенадцать ночи он позвал жену:

— Ну, Маня, что теперь скажешь. Смотри: вот я сдаю. Ну-ка, скажи, где козырная коронка?

— Не знаю.

— Вот она где! Ах! Черт! Ошибся. Значит, здесь. Что это? Король один…

Он весь осел и выпучил глаза. Жена посмотрела на него и вдруг взвизгнула от смеха.

— Ох, не могу! Ой, какой ты смешной! Не бывать тебе, видно, шулером никогда! Придется тебе на этой карьере крест поставить. Уж поверь…

Она вдруг осеклась, потому что Фокин вскочил с места весь бледный, затряс кулаками и завопил:

— Молчи, дура! Пошла вон из моей комнаты! Подлая!

Она выбежала в ужасе, но ему все еще было мало. Он распахнул двери и крикнул ей вдогонку три раза:

— Мещанка! Мещанка! Мещанка!

А на рассвете пришел к ней тихий и жалкий, сел на краешек кровати, сложил руки:

— Прости меня, Манечка! Но мне так тяжело, так тяжело, что я неудачник! Хоть ты пожа-лей. Неу-дач-ник я!