Цитаты на тему «Поэзия»

Я прощаюсь с тобой,
Как однажды луна попрощается с бархатным небом:
Повернувшись спиной
К незавидной судьбе, я отправлюсь в тот мир, что неведом
«Суеверным Богам»,
Навязавших нам страх и сомнительный выбор свободы.
Я отправлюсь к вратам,
У которых рабом ненавистные сброшу оковы.
Облетит ордена
Неприятная весть: верный рыцарь пал в схватке со стражей.
Не волнуйся, сестра,
Я счастливым проснусь. А в раю иль в аду — не столь важно.

Не виновата ночь,

что день ее застал.

И темноту ее,

на свет он поменял!

Он видел в ней порок,

который осквернял.

Всю чистоту миров,

но ты того не знал!

Всему есть свой предел,

и это не мечта.

Ты, руку в кулак сжав,

подумал про себя!

Тебе ли первым быть,

надуманно судьбой?

Тебе ли все менять,

играть чужую роль?!

Но ты все шел вперед,

надеждою живя.

Но день, заставший ночь,

Не изменил тебя!

Ярче тысячи солнц!
Ты творец, значит ярче и ярче.
Спиртовую настойку поэзии — в оптику глаз.
Ты пойдешь по загаженным улицам — джазовый мальчик,
доставая копейки стихов из-под полы сберкасс.
Ярче тысячи солнц!
Пальцы в черном и матовом тонут,
и пускай.
Ты творец, ты творец, это доля твоя —
ты найдешь ее грязью в бездарно паскудном притоне,
но заставишь — сиять!
Ярче тысячи солнц.
Сам создашь — акварелью,
скрипичным ключом ли,
резцом по граниту.
Сотворитель окна, автор тонкой бенгальской свечи.
Ты создашь ее миру — из первого света отлитую,
и отпустишь.
Затем что поэты — всегда палачи,
и казнят себя громко и строго —
голым словом в кадык, рыком, мыканьем,
храм иконных копеек отдавши с улыбкой под слом.
А над плахой летит она — бывшая пылью, великая,
ярче тысячи солнц,
ярче тысячи,
тысячи солнц!

…У каждого автора есть уровень, выше которого ему не прыгнуть, разве что случайно. У читателей тоже есть уровни, поэтому каждый автор находит своего читателя.

Одни, как бабочки, летят на яркое и пёстрое.
Другие, как пчёлы, на мёд и нектар.
Есть и мухи, ну с этими понятно…

Графомания начинается с того, что автор начинает серьёзно относиться к своей стряпне. Это игра и не более того.
Настоящий поэт — человек, имеющий кусок хлеба от рифмы.
Это самое скверное, что может приключиться с автором.

Когда Господь отправит палачей,
И те накинут мне петлю на шею,
Не возноси проклятий и речей,
Мой друг. Я ни о чём не сожалею…

Я прожил жизнь, достойную султана:
Моё богатство — преданность души!
Юнец из Парги поборол шайтана,
Но всё ж однажды сердцем согрешил.

О, Госпожа! Как я хочу под звуки
Твоей игры покинуть бренный мир!
Хочу, чтоб саваном мне стали руки
Той женщины, которую любил.

Моя луна, мой драгоценный камень,
Прошу тебя: не омрачай свой лик
Ни трауром, ни вдовьими слезами…
О, Госпожа! Я помню каждый миг!

О, Госпожа! Я помню каждый взгляд,
Наполненный и нежностью, и страстью.
Я лишь в одном бесспорно виноват —
Не заслужил твой раб такого счастья.

И знай, когда стальные кандалы
С лодыжек рухнут на мою могилу,
Что искренние чувства «Паргалы»
Не задушили вместе с Ибрагимом.

После акростихов и палиндромов пришло время поговорить о забавных поэтических приемах, основанных на количественных ограничениях, предьявляемых к тексту. Например, члены группы УЛИПО ввели даже специальный термин — СТРЕМЛЕНИЕ к ПРЕДЕЛУ, который означал уменьшение количества знаков в произведении. Как и во всем, «улиписты» дошли до крайности: Франсуа Ле Лионе составил поэму из одной буквы («Т.»), а также поэму, построенную исключительно на цифрах и пунктуации:

1, 2, 3, 4, 5.
6, 7, 8, 9, 10.
12?
11!

А еще в 1925 г. американский поэт Эли Сигел создал поэму «Один вопрос», содержание которой выглядит так:

I.
Why? («Почему?»)

Впрочем, еще раньше — в 1913 г. русский поэт В. Гнедов ухитрился написать «Поэму Конца» вообще без текста с одним только заголовком и датой написания, тем самым за полвека предвосхитив опыты УЛИПО. Мало того, Гнедов даже «читал» эту поэму на публике, сопровождая свое молчание несколькими выразительными жестами. Такие «произведения» стали называть НУЛЕВЫМИ.

Конечно, все это сродни причудам. Более творчески интересным является принцип убывания длины строки. Так, А. Апухтин написал стихотворение, где каждая строка в строфе уменьшается на одну стопу. В результате строфы приобретают форму треугольников, а само стихотворение — необычный ритм:

Проложен жизни путь бесплодными степями,
И глушь и мрак… ни хаты, ни куста…
Спит сердце; скованы цепями
И разум, и уста.
И даль пред нами
пуста.

И вдруг покажется не так тяжка дорога,
Захочется и петь, и мыслить вновь.
На небе звёзд горит так много,
так бурно льётся кровь…
Мечты, тревога,
Любовь!

О, где же те мечты? Где радости печали,
Светившие нам столько долгих лет?
От их огней в туманной дали
Чуть виден слабый свет…
И те пропали,
Их нет.

Нечто подобное я обнаружил даже в поэзии маори — аборигенов Новой Зеландии:

Слово зачало плод
в соитье с искристым светом
слово родило ночь:
ночь большую длинную ночь
ночь тишайшую властную ночь
ночь толстую — можно пощупать
ночь — можно потрогать
ночь — нельзя увидеть
ночь смерти
ночь…
(«Творение», пер. В. Тихомирова)

Еще одной стихотворной формой, построенной на убывании, является ЛОГОГРИФ. В логогрифе убывают звуки в каком-либо исходном слове. Например, в нижеприведенном шуточном стихотворении последнее слово каждой строки становится меньше на одну букву:

На фабрике «Победа»
Во время обеда
Случилась беда —
Пропала еда!
Ты съел? — Да!

А в стихотворении футуриста В. Каменского вместе со звуками убывают и строки:

…И моя небесная свирель
Лучистая,
Чистая,
Истая,
Стая,
Тая,
А я —
я.

Обратным свойством обладает РОПАЛИК — стих, в котором от слова к слову, или от строки к строке, как снежный ком растет количество слогов. Из древних ропаликов наиболее известна «Молитва» Авсония (IV в.):

Бог Отец, податель бессмертного существованья,
Слух склони к чистоте неусыпных молитвословий…

Подобные приемы вполне могут создавать ритмически оригинальные стихотворения, если избавятся от излишней нарочитой демонстративности.

Если количество букв и слогов не может расти до бесконечности, то сам сюжет стихотворения можно закольцевать. Такая форма называется БЕСКОНЕЧНЫМ СТИХОМ. Наиболее известна притча о трагическом исходе борьбы чувств привязанности и меркантильности: стишок о попе и невинно убиенной собаке можно читать до тех пор, пока у читателя хватит терпения.

См. также:

Еду-еду… Вижу — мост.
Под мостом ворона мокнет.
Я схватил её за хвост
Положил её на мост.
Пусть ворона сохнет.
Еду-еду… Вижу — мост.
На мосту ворона сохнет.
Я схватил её за хвост
Положил её под мост.
Пусть ворона мокнет… и т. д.
(Автор не установлен)

В каком-то смысле бесконечными можно назвать и стихи, приказывающие читателю вновь и вновь возвращаться к началу.

«Мурзилка был на распутье: нужно срочно бежать звонить и в то же время задержать подозрительного мальчишку. Он написал что-то на бумажной салфетке и дал её Доре-1. Тот взял салфетку и прочитал:
— Жил-был царь, У царя был двор. На дворе был кол, На колу — мочало, Начинай сказку сначала!
Агент остолбенел и обречённо начал читать сначала: «Жил-был царь…»
Выбегая из столовой, Мурзилка и Тонечка слышали голос лазутчика:
«…На колу — мочало, Начинай сказку сначала…».
(А. Семенов «Двенадцать агентов Ябеды-Корябеды»)

Подобные формы носят обычно исключительно шуточный игровой характер.

Говоря о количественных ограничениях, нельзя обойти вниманием одну из самых бессмысленных поэтических затей — ЛИПОГРАММУ. Суть ее заключается в том, что стихотворение сознательно пишется без одной или нескольких букв алфавита (обычно распространенных, что значительно усложняет задачу). В английском или французском языке написать липограммы сложно из-за обилия артиклей, поэтому они обычно не учитываются. В VI в. до н. э. Лазосом Гермионский написал два стихотворения без буквы «сигма», которую по неизвестным причинам терпеть не мог. Однако мотивы этого поэта гораздо понятнее, нежели глобально трудоемкие труды Нестора Ларандского и Трифиодора. Первый переписал «Илиаду» Гомера, избавив первую песню от буквы «альфа», вторую — от «бета» и т. д. по алфавиту. Трифиодор провел ту же операцию с «Одиссеей». «Зачем?» — вопрос по отношению к стараниям вышеприведенных чудаков, наверное, будет некорректным.

Наши поэты были поумней и игрались в игру «Такой буквы здесь нет» значительно сдержаннее. Г. Державин написал в 1797 г. стих «Соловей во сне», не используя «грубую» букву «р»:

Я на холме спал высоком,
Слышал глас твой, соловей,
Даже в самом сне глубоком
Внятен был душе моей:
То звучал, то отдавался,
То стенал, то усмехался
В слухе издалече он; -
И в объятиях Калисты
Песни, вздохи, клики, свисты
Услаждали сладкий сон.

Глава футуристов Д. Бурлюк также напечатал липограмму — стихотворение, которое демонстративно назвал «Без «р» и «с» (и действительно, а вдруг никто не заметит?). Более радикальную работу провел в конце ХХ в. Б. Гринберг, издав книгу «Гиперлипограммы», где стихи носят красноречивые названия: «Только «О», «Везде «Е», «Мои «М», «Вымыслы «Ы» и т. п.

ВЫМЫСЛЫ «Ы»

Вырыты рвы,
Вымыты крысы…
Был бы ты злым,
Сытым бы. Лысым.

ЛИШЬ «И»

Спит пилигрим и видит тихий мир,
Мир диких синих птиц и гибких лилий.
Ни липких лиц-личин, ни истин, ни причин,
Ни лишних линий.
Кипит прилив прилипчив и криклив,
Хрипит, лишившись пищи, хлипкий хищник,
И жизнь кишит, лишь пилигрим притихший…
Спит пилигрим. Спи, пилигрим.

Конечно, повторение в стихотворении определенных звуков оказывает свой фонетический эффект, но настоящий поэт использует его интуитивно, вдохновенно, а не садится с усердием математика подбирать нужные (а зачастую творчески ненужные) слова.

«Только те аллитерации радуют и поражают нас, которые как бы приоткрывают перед нами основной путь порта — и они всегда невольные, неподстроенные, незапрограммированные».
(С. Маршак)

Озеро ночь колдовской красотой.

Манит тебя и завет за собой.

Облаком белым уходит тоска.

И жизнь с новой силой открыла глаза.

Но в это ты верить не хочешь, никак.

И запер все двери, ты вовсе чудак.

Поэтому взгляды наивно пусты,

открой настиж двери, и все отпусти!

Не думай о прошлом вперед посмотри!

Все прошлое пошло, не правда скажи…

Ты даром великих себя возложи.

Найди в себе силы, удачу лови.

Озеро ночь колдовской красоты,

обнимет тебя и сотрет все что ты,

хотел, но не сделал, искал — не нашел.

К чему постоянно, ты жизнь всю шел.

Остатки от глупости, веры, стыда.

Все это убого, ведь ночь так близка!

В городе стихов я нашел себя.

Говорил друзьям, музыка безслов,

это все «вода»!

На распутье снов оставляя жизнь,

думал и мечтал, но не в этом смысл!

На краю стоишь, знаешь все не так.

Что не смог в слова музыку вписать.

Музыка она помогает жить,

где же-где слова, говорил себе,

спрашивал тебя?!

И в один момент вспомнив свою жизнь,

только боли крик в воздухе повис!

В городе стихов я нашел себя.

И покой обрел, потеряв слова.

И в покое том только тишина,

где-то лишь чуть-чуть, музыка слышна.

Оглянись вокруг только темнота.

В городе стихов, там где нет меня!

Время решило — зубы невидимо стисни — ты отвечаешь за выживание мысли
Жизнью своей, неоценимой, всегрешной, верой, любовью, болью, успехом, надеждой…
Выпал незримо новый уверенный случай. Не отвертеться, мучайся, не было б скучно.
Не отшептаться в сумрак окрестности плотный. Не откричаться ночью в бездонные окна…
Радуйся лучше — ветер подул судьбоносный. Веруй! Ищи! Что-то успешно найдется,
То, из чего слепится, слюбится славно, что-то, о чем вспомнить на старости странно.
Вспомнить себя, словно кого-то чужого, и удивиться — как же наивен и молод
Там, вдалеке, жив и здоров — не изломан, с детской улыбкой снова выходит из дома…
Ветер подул в спину — веселый, упругий. Не убоись, не оставайся на круге.
Только вперед, только всё выше и дальше.
Кто-то поможет, если не выкажешь фальши.
Кто-то похвалит — просто, без зависти-лести.
Кто-то спасет — грудью закроет от смерти.
Кто-то уйдет…
Кто-то останется рядом —
Станет опорой,
Частью,
Кровинкой,
Наградой…
Не расслабляйся, всё, как задумано, будет.
Ты отвечаешь.
Время бессменно диктует.

Если тебе не трепали изысканно нервы,
Значит, я буду первой.
Если в порыве любви не ломались кровати,
Значит, я буду кстати…
Если когда-то мечтал стать султаном с гаремом,
Значит, я буду в тему.
Если одни запятые в написанных строчках,
Значит, я буду точкой.
Если в озерах и реках не топится горе,
Значит, я буду морем.
Если случайно застрял между правдой и кривдой,
Буду твоей Фемидой,
Если ты мною уже не живешь и не дышишь,
Значит, я буду лишней…
Если улыбка моя твой покой не тревожит,
Значит, я буду в прошлом.

Не дай Господь, увидит кто-то слёзы —
Причину растекающейся туши,
Которая по жанрам малой прозы,
Придумана, чтоб женщин сделать лучше.

Придумана мужчиной, чтоб однажды
Любая дама, даже замухрышка
Плыла по жизни лебедем отважным,
А не скрывалась в норке серой мышкой.

Стекает краска по лицу уныло
И скоро перейдёт на область шеи.
У женщины под рёбрами заныло:
Ресницы у соперницы — длиннее!

Северный дед от забот под устал —
Дремлет в пещере своей.
Сотни веков обустраивал сад,
Лучше которого нет.
Звезды слетелись, сгрудились — жужжат…
(Были бы, право, скромней —
Поберегли любопытство и жар,
Ишь, засверкали окрест).

— Ах, изумительно! — кружат, поют.
Тысячи снежных цветов
Там распускаются, глядя на юг, —
На лепестках жемчуга.
Роза, ромашка, пион, эдельвейс…
Больше не видит никто.
Горы вокруг до краёв — до небес,
И вековые снега.

— Чудное чудо, не встретишь чудней
На расчудесной Земле!..
— В мире обычных невзрачных людей…
Несправедливо…
— Да-да!
— Нет, не оценят…
Нет-нет, не поймут!
Мало живут…
— И во зле…
— Черви — вон — ползают, гадят и лгут…
— Души у них изо льда!..

Звезды вздыхая, срываются вниз.
Плачут, сгорая в пути,
Кажется им, будто это не жизнь,
Если не в этом саду.
Смотрит, кручинясь, проснувшийся дед,
Чешет затылок. — Эх, вы!
Глупые дети!
И, фартук надев,
Снова сажает цветы…

Свиристели налетели
на рябину — Ох и ах!
Мы на них, смеясь, глядели
из окна на небесах.
Да — лиха лесная стая —
не осталось после них
ничего. Дома листая,
Улетели. Двор затих.
Под рябиной, как обычно,
у соседа Шевроле —
чисто белый.
Знали б птички,
что кричал мужик
вослед!..

Расстояния мелют в тоску,
И восторг, и обиду, и правду…
Ты пойдешь по траве, по песку,
По камням, по асфальту…
По дорогам болезным пойдешь…
По горам, не покорным, полезешь…
На полях, говорящих, уснёшь…
Что-то точно успеешь.
Называясь рассветной зарей,
Полетишь в неизведанность, крылья
Ощутив и взмахнув пятернёй:
— Дайте ветер, не киньте!
Дайте шири, высоты… Дышать
Дайте светом, простором, свободой,
Чтобы не умирала душа,
Чтобы слышалось — С богом!
Называясь заветной мечтой,
Запоёшь о нечаянных далях,
О краях, что стоят за тобой,
Сберегая скрижали.
Всё-всё-всё по плечу твоему —
Молодому, наивному, «злому».
Лишь сердечную тронуть струну,
Чтоб не жить по пустому.
Называясь могучей рекой,
Разольёшься шумливо, запрОсто,
Нарушая суровый покой,
Принося беспокойство.
Вдоль родимых, чудных берегов,
Заструишься к свершениям ценным,
Не желая ни жизни другой,
Ни земли, ни вселенной.
Называясь последней строкой,
Опалившись метелью нежданной,
Убеленный, ослабший, слепой,
Остановишься. — Рано.
Слишком рано, — прошепчешь себе.
Слишком быстро закончилось время.
Слишком мало сбываний в судьбе.
Слишком много оставлю, жалея…

Чувственны панорамы мнимые… Лихолетий
Память сжимает сердце. Глотку срывает вой,
Стынет и умирает. Раньше лечили плетью
И хоронили в поле… Вспомнить захочешь — рой.

Вспомнить захочешь — выйди — свет погляди, в остатке
То же, что было раньше, платье другое лишь.
Речи другие, смыслы так же порой не сладки…
Люди не изменились… Ты же опять простишь?

Снова сестрой, женою, матерью чьей-то буду…
Или сироткой буду каять сложенье звёзд…
Прямо за полем этим день зародится судный —
Это я помню ясно… Вряд ли оно всерьёз!..

Столько повсюду страсти для возрождений лучших.
Было!.. И это было — ярость, азарт, борьба…
Только не жгите завтра слово моё… и душу,
Что-то я так устала, маясь, лежать в гробах.