Цитаты на тему «Рассказ»

«Она его бесконечно боялась и любила, ненавидела и боготворила! Он замахивался на нее своею огромной рукою, но никогда не бил. Удар приходился на воздух, который в сию же секунду становился горячее извергающейся лавы. Он падал на колени-большой, татуированный, сильный и молил о прощении. Он извинялся за все: за опоздание, крепкий кофе, дождливое лето, ревность, от которой у нее болело все внутри.
-Ты кому это улыбнулась, а? — и он снова замахивался на нее, разрезая кулачищем воздух, потом впивался сухим ртом в ее пухлый рот и почти умирал рядом.
Она боялась его вспышек страсти, огненного взгляда. Но только ОН заставлял ее жить так, как она хотела: бегая по горячим углям свободы и греха одновременно. Как же она его хотела! Как же она его любила! Целовать при всех так, что слюни проползающих завистливых змей брызгали невольно им в ноги. Как же ей было наплевать на то, что его пальцы зарывались в ее каштановые локоны и больно тянули назад. А в это время люди… А люди-это карты. Проигрышные, проигравшие.
Он стоял перед нею на коленях, а она плакала от счастья, ведь рядом был тот, кого она до сих пор не знала и с радостью, трепетом, постоянными занозами в сердце узнавала ближе и ближе…»

Ольга Тиманова «Игры подсознания»

Тургеневский юноша

Он был третьим юношей на филологическом факультете. Первый, Антонов, вечный прогульщик, поступивший по протекции папы-мамы, второй — Маркин — прилежный троечник, глубоко уважающий Пушкина и преподавательницу русского языка Марию Леонтьевну. Они долго задерживались после занятий, так как Маркин хотел «подтянуть дисциплину», а Мария Леонтьевна поверить в себя. Ну, а что такого-Маркину всего двадцать, Марии Леонтьевне-тридцать два. Как говорил классик, «любви все возрасты покорны». И с этим ни Лева Маркин, ни Мария Леонтьевна спорить были не в силах.
Руслан Капитанов, в отличие, от сокурсников, мечтал о филфаке давно. Он бесконечно любил бабушкины тетради с кучей помарок и поправок. Ее истории о красоте литературы, студенческих годах и преподавании в школе. Бабуля была заслуженным учителем района, а потом и города. Капитанову Юлию Юрьевну знали все. Она выучила его, его отца, маму, тетку и дядьку. троюродного брата и двоюродную сестру, а также всю улицу Гоголя и площадь Ленина их славного и уютного городка. После уроков Юлии Юрьевны ученики еще долго не расходились, настолько было интересно и занятно. Руслан с легкостью поступил на филологический, обогнав претендентов (скорее, претенденток). Группа из двадцати четырех человек к третьему и четвертому курсу подтаяла. И «твердых филологов» осталось совсем ничего. Вот они втроем и тринадцать девушек самых разных мастей и характеров: вечная отличница-Зубина, сохнущая по Серебряному Веку — Царева, любвеобильная Майданова, кисейная барышня-Шарыгина… Карина перевелась к ним из другого города. Воспитанная в семье военных, она часто меняла друзей, школы и увлечения. Филологический был ее «пальцем в небо». Абы куда. Хотя читать девушка любила, но больше глянцевые журналы и желтую прессу. Носила мини даже туда, куда их совсем не нужно было носить. Здоровалась небрежно с преподавателями, вяло кивая головой, опаздывала на пары и всегда дарила цветы Любови Ивановне Шульц-преподавательнице истории. Единственный педагог, сумевший заинтересовать бесшабашную студентку Веретенникову Карину.
Она села с ним рядом, нагло бросив сумку на стол.
— Не против, коллега?- она улыбнулась и отключила звук у телефона.
-Совсем нет,-тихо ответил Руслан, -добро пожаловать.
-Ну и тихони тут все,-Карина потянулась, обнажив плоский живот под приподнявшейся курткой.
-Да нормальные, — так же тихо сказал Руслан, — просто нагрузки много, одни зачеты, задания…
— Все, все, все -отмахнулась черноволосая Карина,-не продолжай. А ты-то чего на филфаке забыл? Кстати, я- Карина.
— Я уже понял. Тебя представили. Я -Руслан. Капитанов.
- Ух ты! Звучно!-и девушка щелкнула пальцами,-Руслан. Да еще Капитанов. Тебе б служить в армии с такой фамилией. Где-нибудь в ВДВ! — и Карина звонко рассмеялась.
Наверное, в эту самую секунду, как это часто и бывает в жизни, Руслан влюбился в очаровательные ямочки на смуглых щеках, заразительный смех и какой-то ведьмовский огонь в глазах Карины.
Лекция была нудной. Карина почти не писала. Хотя писала. Записки ему. Как в школе лет триста назад. Он, краснея, отвечал. Сам стеснялся своей стеснительности. Но ее напор радовал, пугал и волновал необычайно. После занятий Карина позвала его в кафе.
— Может угостишь новую знакомую игристым? — она снова заразительно засмеялась, — Слушай, а ты всегда такой робкий? Хотя, это мне по кайфу! Девушка взяла его за руку и рванула в ближайшее кафе со звучным названием «Свидание».
Так начался их роман. Хотя, романом вряд ли можно было назвать их немногочисленные рандеву. Карина сама писала, звонила, даже приезжала. Сама дарила подарки, сама угощала. Нет. Руслан не был бедным студентом во всей неуклюжести данного словосочетания. Он просто в их паре был слабым полом. Как бы не смешно это не звучало. Он принимал ее любовь как само собою разумеющееся.
— Ты мой тургеневский юноша, — смеялась Карина, одаривая смачным поцелуем кавалера.
— Ну ты скажешь, Кариш,-Руслан обхватывал за талию подругу и увлекал на колени.
Нет. Он не был слюнтяем или подкаблучником, как величали его многочисленные друзья Карины. Он просто был… другим. Он не стучал кулаком по столу, когда любимая не соглашалась с ним. Руслан соглашался с нею. Он не устраивал сцен ревности. Он ревновал тихо. В себе. Он редко дарил цветы. а если дарил, то тщательно выбирал букет, представляя как он будет смотреться в руках любимой дамы. Он не обижался, а мечтал. Да. Он был тургеневским юношей. Читал стихи, сочинял рассказы, писал длинные письма на бумаге и ненавидел телефоны. Он провожал ее до дома, галантно целуя руку.
Их первый поцелуй был личной инициативой Карины. Что было дальше, догадаться нетрудно. Ночь любви в лучших традициях романтичных сериалов: свечи (конечно, подарок Руслана), вино, розы на тонком стебле и долгие объятия.
— Ну такого точно не уведут, дорогая, — с усмешкой говорила лучшая подруга Карине, — вечный воздыхатель. На фоне твоих бывших Русланчик -подарок Судьбы. Как хочешь так и крути им. Не богатый мажор, конечно. Но веревки из него вить можешь смело, подруга.
- Вью, Настен,-парировала Карина,-да и нравится мне такой подход. Могу и налево сгонять спокойно. Так, для расслабона и смены обстановки.
— Ты его не любишь совсем?- Настя спросила прямо.
— Таких в моей практике не было. Он умный, верный, мыслящий, слишком порядочный. Люблю. По -своему. Но отказаться от мускулистых гигантов пока не в силах. Не всю ж молодость мне спускать на Русика. Пока, по крайней мере, — и она рассмеялась, отправляя очередному поклоннику сообщение о свидании — «легком и ненавязчивом».
Руслан долго собирался с духом, чтобы сделать предложение любимой. Их роману был почти год. Хотя… Карина часто пропадала. Говорила — то у бабки, то у Насти-помогает с отчетами, то на тренировках. Встречал он ее только тогда, когда разрешала она. А он и не сопротивлялся. Безгранично верил. Дышать без нее уже не мог. Под подушкой Руслан бережно хранил ее подарок — фото: Карина и он на фоне городского озера. Фотография получилась необыкновенно-очаровательной. Казалось бы обычное озеро. Руслан в обычной синей рубашке, Карина в белом костюме. Но ее взгляд, устремленный на него… Он читал в любимых глазах нежность. Ее очи притягивали тот свет, которого ему так не хватало в жизни. Он никогда не говорил ей о том, как сильно ее любит. Лишь раз, во время их незабываемой ночи за городом. Руслан целовал родные губы, задыхаясь от нежности и страсти. Слезы текли по щекам невольно. Она смахивала их тонкими пальцами и обнимала, обнимала. За год отношений Руслан написал Карине ровно пятьдесят писем. И ровно пятьдесят не отправил. Мать смеялась над ним. Сестра восхищалась. Карина читала почти равнодушно, но никогда не выкидывала.
Вот и этой ночью он писал свое сто первое по счету письмо. Глупо, страшно глупо. Но такой он. «Тургеневский юноша». Не размазня. Нет. Просто любовь в его жизни еще не случалась. Карину он «вымечтал». Она в точности такая, какой он себе и представлял: тонкая, ранимая, хотя внешне совсем другая-напористая, хваткая, грубоватая.
Он звонил ей почти целый день. Девушка отвечала коротко и быстро, словно куда-то спешила. А потом ее телефон замолчал совсем. А может с нею что-то случилось? Напали?! Однажды он защищал ее от ловкого воришки, который норовил стащить сумочку. Не размазня он. Карина тогда долго целовала его в ушибленную щеку. А что если, снова?
На часах было ровно одиннадцать. Руслан сидел на покосившейся лавочке перед домом Карины. Окна были не занавешены. Свет погашен. Дома нет точно. Вдруг он услышал знакомый до боли голос. Она! Он резко повернулся. В тонкой кофточке и короткой юбке с охапкой роз шла ЕГО Карина за руку с высоченным парнем -«громилой» под два метра ростом. Он что-то пошло ей говорил, а она смеялась, откидывая голову назад. Руслан медленно поднялся с лавочки и двинулся к ним. Карина встала, как вкопанная.
— Русик, а ты что… что так поздно тут делаешь?-она подошла к нему близко-близко, — Я тебе все объясню. Прошу, не думай ничего плохого. Это, это…
— Все в порядке, рыбка моя? — «громила» обнял Карину за плечи, — а кто этот хлюпик?
— Да иди ты! — Карина рванула от «громилы»,-Руслан!
— Карина! Не нужно ничего объяснять, — он спокойно взял ее за руку, -завтра поговорим. Уже очень поздно. Надеюсь, твой спутник проводит тебя до дверей. На улице темно. Или я могу это сделать? В последний раз,-Руслан посмотрел в ее большие глаза и не нашел в них той нежности и любви, о которой мечтал столько раз.
Их разговор на следующий день был коротким. Там же-в кафе с оптимистичным названием «Свидание». Карина почти не оправдывалась. Что-то говорила о свободе, возможностях, упущенном времени. Что его тоже любит. Тоже? Как собаку? Как приложение к себе? Как троюродного дядюшку из Омска? Руслан слушал родной голос, гладил родные руки и не верил, не верил. Жалел и ненавидел весь мир. Себя ненавидел тоже. Он пожелал ей счастья. Сказал, что не пара он такой, как она. Он-слабый. Он не тот. Оставил недопитым кофе и ушел.
Их пути не разошлись. Жизнь шла своим ходом. Они даже общались. В основном по учебе: лекции, семинары. Но теперь, когда в ее Судьбе не стало «тургеневского юноши», отпали и другие-не тургеневские тоже. Она все чаще с тоской вспоминала их вечера и такие короткие ночи. Его ласковый голос, наспех приготовленный ужин, стихи, написанные специально для нее. Никто и никогда не писал для нее стихов. Было все: дорогие кафешки, пафосные клубы, подарки. Руслан был другим. Романтичным, сентиментальным, но сильным и настоящим. Настоящим! Она вдруг четко поняла, что ее прежняя жизнь не более чем пародия на сладкий набор конфет. И только с ним она могла быть собой!
С момента их разрыва прошло почти два месяца. И вот сегодня, в воскресенье, Карина, глотая слезы, перечитывала снова и снова его письма. Сколько в них было любви и обожания. Каждое послание начиналось со слов: «Здравствуй, моя несравненная девочка!» Никто и никогда не звал ее так.
Карина наспех натянула на себя джинсы и свитер. Сейчас десять тридцать. Руслан точно дома! Она села в такси и помчалась к нему.
Накрапывал мелкий дождик. Седьмой дом, второй этаж, первый подъезд.
— Простите.
Карина обернулась.
— Это улица Маслякова, дом семь?
— Да, — Карина с интересом разглядывала белокурую девушку в длинном черном платье, — а Вам кого?
-Я ищу Капитанова Руслана. Мы с ним занимаемся по истории и… вообще, — девушка густо покраснела и отчего-то опустила голову, — А Вы тоже к нему?
Карина, словно парализованная, смотрела в лицо незнакомке. Красивая. Милая. Стройная. Тоже тургеневская, видно, дама. С книгами и в очках. Ну уж нет, дорогая, второй раз я его не выпущу.
— Да!-громко ответила Карина, — я его девушка! Но надеюсь, это только пока.
— Карина? Надя?
Обе дамы обернулись.
В строгом сером костюме к ним навстречу шел Руслан. Еще никогда он не был таким красивым и родным для Карины. И никому она уже его не отдаст. Ведь такие письма может писать только гений, умеющий искренне и преданно любить.
Она подошла к нему и заглянула в глаза, в них сияло солнце и безграничная любовь, которой не суждено растаять. Руслан обнял ее за талию и уткнулся в плечо.

Ольга Тиманова, Нижний Новгород

Кто бывал в жилище алкашей? Не просто пьющих, не только начавших, а спившихся, опустившихся, забывших что такое мыло, да что там мыло, забывших что воду пьют не только с будуна?

Где вонь стоит такая что зайдешь на пять минут, а моешься потом вместе с тапочками и сам себе неделю воняешь. Где посуду не то чтобы не моют, её просто нет, кроме пары помятых пластмассовых тарелок и одноразовые стаканчики.

На краю было несколько таких домов, в одном из них жил дед Митя.

Сам дед Митя не пил, не прям совсем, выпивал иногда по праздникам.

Как жену схоронил два дня подряд напился, больше не смог, горе было большим, но питьем не удавливалось, а наоборот раздувалось.

Жил он в доме опустившегося, собирающего бутылки, выпрашивающего копейки на фунфырик своего младшего сына.

Старшего к тому времени уже не было, что-то у него расстроилось от беспробудного пьянства, распух старший как бочка до неузнаваемости и в три дня помёр.

Бывает же так мать и отец нормальные, работящие, не жадные, не злобные, а оба сына алкаши.

Держал деда Митю в сыновой провонявшей, перекособоченой хате внук. От старшего ничего и никого на свете не осталось окромя могилки, а этому родила какая то залетная по быстрому да и полетела себе дальше.

Дед Митя после смерти жены продал свою хату и перешел к сыну по своей воле.

На деньги полученные от продажи дома поставил жене и сыну оцинкованные памятники, купил кровать, диван, поставил уличную дверь отгородив свою половину, в которую его поселил сын. Вонь бычков, блевотины, ссанья и поебушек с алкашками проникала конечно за эту дверь, но тем не менее заперевшись дед и десятилетний Лёшка чувствовали себя вполне по домашнему.

Лёшка отца не боялся как и его дружков, мог запросто отсадить пендаля по пьяной жопе, мог обшмонать карманы упившихся вусмерть, но деда уважал. Разговаривал с ним на Вы, водил на собрание в школу и с гордостью говорил дружкам,

-У меня дед Митя ого-го, пятерых алкашей запросто убабахает!!! То то они меньше ходить стали как он переехал. -Пацаны сначала попытались спорить, что, мол, батя то твой всё равно жрет самопалку. Но Лешка бросился с кулаками на всех разом и тема утихла, все кивали, -конечно дед Митя ого-го. Дед латал как мог хату, засаживал по весне небольшие кусочки земли, а на пенсию брал хлеб, крупу, макароны и суповые кости, как мог оплачивал жку и одевал мальчишку в секондхенде да контрафактной распродаже. Не желал дед Митя внуку такой жизни, да и себе не желал, но сын кодироваться отказывался и пить бросать не собирался.

Захаживал дед Митя иногда к Пелепихам на лавочку, потому как забредали туда ещё два семейных деда со своими досужими до сплетен женушками.

Как-то одна из Пелепих то ли с дури то ли со зла, уж больно видный мужик был дед Митя, ляпнула ему,

-А Лешка то ваш и не ваш совсем, его ведь залетка нагуляла. Она то к сынку вашему уже брюхатая прилепилась .-Дед Митя в секунду как-то осунулся, уменьшился весь и заболело у него в груди горячей болью

.-Да пошла ты… дура старая. -Он поднялся и так вот осунувшись бочком вдоль забора потащил ноги в сторону своей хаты. Сел во дворе на скамейку и в голове начал высчитывать когда залетка к сыну прижилась, когда они с женой узнали что те расписались, через сколько родился малец? Вопросы роились в голове, жалили невозможностью вспомнить, кто ж задумывался над этим то? А боль в груди давила и давила и было не продохнуть через неё. Потом вдруг блеснула мысль,

-А какая разница??? Ведь Лешка кроме него, дедули своего Митюли, не признает никого. Особенно шумными за дверью ночами приходит к деду на кровать, говорит

-Шумно у них, в школу не высплюсь .-и сразу начинает посапывать в дедову спину. И туда же, в эту самую спину бьется Лешкино сердце, его дедово сердце. Так какая разница чья кровь это сердце гонит?

-Нееет ,-подумал дед Митя, -не дождетесь и внука своего я никогда не брошу и в могилу меня не загоните пока я его на ноги не поставлю!!! Я молодой ещё, на меня ещё плуг двенадцатикорпусной вешать можно! -и отпустило у дед Мити сердце и задышалось свободней и пошёл он в ближайший магнит да купил им с Лешкой здоровенный брикет мороженного, на которое обычно денег не тратили. А бабкам Пелепихам как с гуся вода ушел Митяй они давай Феликсовныно дерево обсуждать.

-Говорят что это домовой ей деревья высаживает, вроде как предупреждает что помрёт она скоро ,-придумывали они новую версию, видать в прошлой жизни были Пелепихи журналистками.

Идея принесенная на Сашенькину лавочку о возможном ухажере для Феликсовны сердца бабок все ж зацепила и стали бабки думать гадать кто это может быть. Думали недолго, не женатый дед на краю был один дед Митя, но он был слишком молод для Феликсовны десятка разницы. Сашенька конечно как могла подбадривала старую подругу

,-Не, а чё Фелька? Губья ты мажешь, волосья у тебя пошти все, даже от бровей кое что осталось. А Митька то толку что высокий да поджарый, рожа то как яблоко из духовки, рожа то попомятей чем твоя будет. -Сомнительные конечно то были комплименты, но Феликсовна на деда Митю поглядывать начала.

То разом приезжали дети по случаю отцовских годовин, да сын спросил,

-Ма чё одна пятый год бедуешь, хоть бы дедка себе какого нашла? -Феликсовна раскраснелась, засмущалась и снова вспомнила про деда Митю. А тут ещё Сашенька зазвала как-то деда к ним на лавочку да и начал он вечер через вечер к ним заходить. Они чай пьют, он принесет заваренные вишневые побеги укутанные в полотенчик и тоже предлагает, да посмеивается,

-То то вы девчата чаем избалованы, вот у меня от вишневого отвару и нервы спокойные и сон ровный. -Девчата знали что у деда просто не хватало денег каждый раз с собой чай носить, а их он объедать не хочет, а потому и хлебали его вишневый вар, не вобьешь же ему что они в достатке. А потом принес дед старое лото, деревянных бочек не хватало, так он напилил сухую ветку, подписал цифирьки и начались у них горячие вечера.

Как-то за Маринкой пришел старший зять, он частенько забирал её домой чтобы сама не плелась по темному проулку, да и присел поиграть. Мужик он был здоровый, бычков держал за огромный рост и неповоротливость звали его на краю Колода. Так и образовалась в это лето веселая компания. Маринка как всегда спала отдыхая от большого своего семейства, а Сашенька, Феликсовна, Колода и дед Митя резались в лото. Про деревья все уже забыли, растут себе да и растут, напомнил о них участковый, присел к ним как-то в кружок и сказал

-А деревья то ваши Тамара Григорьевна краденые. -они все скопом сначала и не поняли кто это такая Тамара эта самая Григорьевна, потом поняли, уставились друг на друга да на деду Митю,

-Вот тебе бабка и юрьев день!

Заявление в полицию, как оказалось, поступило в тот же день когда дерево появилось на клумбе Феликсовны. Заявление подал живший в пяти кварталах мужик, хозяин сети продуктовых магазинов, многократно разведенный, но спокойный не крикливый и не очень то желавший куда либо писать, но поддавшийся напору очередной будущей жены.

Он и следователю сказал,

— Ты там ищи, но не дюже усердствуй, я если надо ещё насажаю, а кому то в судьбу капнет.

Потому участковый зная о чудодейственном появлении деревьев не спешил с поисками, ждал авось злоумышленник выплывет сам. Хотя самому участковому умысел был не совсем понятен, точнее не понятен совсем.

В общем после появления участкового компания сникла, запечалилась и лото даже на пару дней заглохло. Потом неугомонная Сашенька собрала всех среди бела дня и выдала,

-А чё это мы раскапутились люди добры? Человек понимаешь на преступление в виде воровства пошел чтоб нашей Феликсовне, в рот ей ноги, приятное сделать! Можно сказать жизнью своей рисковал, можно сказать свободой не дорожил, а мы тут мать его на хрен разнюнились!!! -Без привычных матюков речь получилась не очень, но Сашенька старалась, даже присвистывала и припрыгивала маленько. Потом влез Колода которого шалава Маринка тоже притащила за собой,

-Я это, ну как бы я… А! Ну короче надо идти! Во! Ну к этому, ну в общем поняли…- И пошли они к хозяину магазинов, обладателю славы непревзойденного ловеласа, женомученника и владельца прекрасного молодого и старого сада откуда черешня и груша были похищены.

Разношерстная кампания в виде подпрыгивающей постоянно курящей малюсенькой старушки, тонконогого поджарого высокого пожилого человека, огромного неповоротливого молодого мужика, прямой как палка с затянутыми в узел крашеными волосами и губами в трубочку бабки и в завершении сонной старушки в цветном халате с маленькой подушкой в обнимку впечатление на хозяина деревьев произвела. Разговор получился короткий,

-Что вам надо чтобы вы заявление забрали? -Это Феликсовна, Сашеньке не доверили.

-Ничего не надо

.-Заберете?

-Заберу?

-Когда заберете?

-Да хоть завтра

.-Ну до завтра?

-До завтра.-И он действительно забрал заявление на следующий день, тем более будущая жена от него уже ушла.

Довольная таким завершением дела компания снова собралась на лото, самой игры не вышло, но разговору было на целый вечер, даже Колода сказал,

-Я вот так вот! Ага! Потому что вот вишь какой мужик! Это вам не плюшки со стола пиздить, это во как!!! -Эта была самая длинная речь которую от него слышали за все время, длиннее он говорил только когда жену в ЗАГС уговаривал, да и то не на много.

Расходились припозднившись и Феликсовна смущаясь спросила деда

,-Мить, а ты пирожки с тыквой любишь?

-А с какой целью интересуешься? -улыбнулся тот

.-Да вот Сашенька не любит. Смотрю худой ты как и я может чаю перед сном с пирожками? -и пошли они пить чай.

А на дорожку она ему пирожков с собой положила. Дед принес Лешке пирожки, тот не спал ждал его,

-Вот Лешка баба Тамара пирожков тебе передала говорит, один мало, два нельзя, Бог троицу любит, лопай троицу. -Лешка съел два, а третий завернул в кулек и положил под подушку, подумал,

-Завтра у меня будет свой пирожок, дам Димке половинку, нет дам укусить, а то половинку много. Или дам лучше сразу половинку, а то ещё укусит больше…

А после этого чая был ещё чай, а потом ещё и дед перестал стесняться что ест чужие пирожки, тем более что Феликсовна попросив починить дверь на уборной, смеялась,

-Пирожки Митя отрабатывай.-Он с радостью чинил, копал, таскал. Как-то возился дед Митя у Феликсовны в курятнике заехал её сын,

-О дед Мить уж осень на дворе, а ты всё домой ночевать ходишь! -А вечером Феликсовна ему за чаем сказала

,-Мить ну я конечно стара для тебя наверное, но уж коль желаешь переходил бы ты с Лешкой ко мне, что там в этой вонючке ютитесь. Мне руки мужские нужны

.-Если мужем возьмешь перейдем, а наймычем я и к другим наймусь, — почему-то тихо тихо сказал дед.

-Ой ну конечно мужем Митя, ну что ты смущаешь меня старуху .-раскраснелась бабка.

А медом для дедова сердца было то что позвала его Тамара не одного, а с Лешкой, что сама, что напоминать не пришлось. На следующий день они позвонили Тамариным детям, ещё через день те съехались и дали свое добро, причем дурачились и дразнились,

-Тили Тили тесто жених и невеста!!! -и внуки и взрослые дети, а старший сказал Лешке,

-Ну что босяк, забирай мою комнату. Отдаю официально и бесповоротно вместе с письменным столом и полкой. Тащи брат свое барахло и устраивайся, ты теперь тут живешь. …

Ещё прошлой весной Лешка забежал в ближний магазин за хлебом и споткнувшись уткнулся носом в соседнюю старуху которую на краю называли Феликсовна. Он не помнил лица своей бабушки до того как она не болела, помнил только больную и страшную. Но запах, запах которым пахла его бабушка когда ещё была здорова он помнил.

Лешка не знал что помнил пока не уткнулся носом в эту тощую и всегда серьезную бабку.

Позже как-то крутились они с Димкой как всегда вокруг взрослых и Димкина мать говорила Пелепихе,

-Феликсовна на своей клумбе совсем рехнулась, не вылазит из неё, ещё бы дерево туда воткнула можно было бы и зимой копаться. …

И вот теперь лежал он на кровати которая пахла домом, выкупанный до блеска, сытый по уши, рядом сопел младший внук бабы Тамары которого ему Лешке доверили и думал,

-Никогда, никому не расскажу кто посадил бабушке дерево, хихихи, два дерева. Бабушке…моей бабушке…

Водка была особенная, настоянная на щепотке чая с маленьким кусочком сахара. Иванов и Куколь поспорили, кто больше может выпить. Соседи стали подзадоривать, считать рюмки. Потом все забыли о них, но они уже вошли в азарт, ни один не хотел уступить. Они пили со злостью, упрямо, и каждый старался показать другому, что он трезв.

У Куколя очки сползли на нос, его мягкие лошадиные губы стали мокрыми. На меховом, заросшем бородой до глаз лице Иванова ничего не было заметно, но в голове у него стучала какая-то сумасшедшая кузница. Сквозь табачные облака он увидел беззубого маленького человека, который сидел на буфете под самым потолком, кричал, что он воробей, и вил себе гнездо из газет.

Иванов никак не мог понять, мерещится ему это или на самом деле кто-то забрался на буфет. Ему стало неприятно. Он сказал Куколю, что идет домой. Куколь вдруг решил, что пойдет ночевать к Иванову, хотя Иванов жил черт знает где — на даче под Москвой. Но Иванов нисколько не удивился, и они вышли вместе, друг перед дружкой стараясь шагать как можно тверже.

В голове у обоих был такой же фантастический туман, какой сейчас, перед рассветом, накрыл всю Москву. Тусклые золотые купола висели в воздухе, как внезапно размножившиеся луны. Кремлевские башни превратились в вавилонские: их верхушки уходили в белую бесконечность. Иванову вспомнился человечек на верху буфета, и он осторожно спросил Куколя:

— А этого, на буфете, который гнездо вил — помнишь? Вот чудак!

— На буфете… гнездо? — вытаращил глаза Куколь. Потом спохватился и неуверенно сказал: — Да, да, помню.

Иванов понял, что он врет. Они пошли молча, искоса, испытующе поглядывая друг на друга.

Кремлевские башни исчезли без следа. Туман стал еще гуще, он спустился на узкие переулки, как белый потолок, и переулки стали похожи на лабиринты метро. Иванов уже давно не понимал, где они идут, но не показывал виду, только шел все быстрее.

— Ну, где же это самое твое шоссе? Скоро? — спросил наконец Куколь.

— Сейчас, сейчас! — с притворной бодростью сказал Иванов.

И в самом деле, они перешли, спотыкаясь, через рельсы и выбрались на какое-то шоссе. Какое — Иванов не знал. Но Куколь успокоился, снял очки, даже запел что-то.

Вдруг шедший впереди Иванов остановился, во что-то вглядываясь, потом круто повернулся спиной к дороге и стал, зажмурив глаза. Куколь подошел.

— Что такое? — спросил он, ничего не понимая.

— Да нет, ничего особенного… — Иванов открыл глаза, он изо всех сил старался улыбнуться, но улыбка не вышла, губы у него дрожали.

— Ну, так идем. Чего же ты стал? — сказал Куколь.

Иванов вынул платок, тщательно протер глаза. Он медлил, он боялся: а что, если, повернувшись, он снова увидит это? Но близорукие, прищуренные без очков глаза Куколя с такой явной насмешкой глядели на него, что он собрался с духом и повернулся.

И справа, на пересекавшей шоссе дороге, он снова увидел это.

Уже рассветало, дул легкий ветер. Разорванный туман летел над полем длинными полотенцами. Впереди, отрезанный от земли, призрачный висел в воздухе черный лесок. И к лесу медленно приближался, колыхаясь вправо и влево… белый слон! Иванов попробовал идти с закрытыми глазами, но через минуту не вытерпел, со страхом открыл глаза — и снова увидел слона.

Его прошиб пот: ему стало ясно, что он допился до галлюцинаций. Если бы не было этого проклятого Куколя, можно было бы сесть, с закрытыми глазами просидеть полчаса, пока не выйдет хмель и не исчезнет этот нелепый белый слон. Но Куколь весело напевал за спиной, Иванову во что бы то ни стало надо было идти вперед — туда, где в тумане плыл слон. И он шел, обливаясь потом, закрывая и опять открывая глаза и всякий раз снова убеждаясь, что галлюцинация продолжается. Он потерял всякое представление о времени: может быть, он шел так час, а может быть, всего только пять минут.

До его сознания смутно дошло, что сзади, где, напевая, плелся Куколь, что-то такое изменилось. Потом он понял, что Куколь вдруг почему-то перестал петь. Иванов оглянулся и увидел: разинув рот, Куколь сквозь очки пристально глядел куда-то. Как только он заметил, что Иванов смотрит на него, он торопливо сбросил очки.

— Я бы, знаешь, посидел бы… Покурим, а? — робко сказал он Иванову.

На краю шоссе лежал большой камень. Как будто сговорившись, оба сели спиной к лесу, около которого Иванову привиделся белый слон. Они молча курили, упорно, мучительно размышляя. Куколь несколько раз поднимал очки к глазам, потом, с опаской покосившись на Иванова, снова опускал их. Наконец не вытерпел, напялил очки, быстро глянул через плечо — и сейчас же отвернулся. Длинное лошадиное лицо его было бледно, испуганно.

Иванову пришла в голову дикая мысль, что у Куколя — тоже галлюцинация, что он тоже увидел что-то. Но что? Иванов не рискнул спросить, чтобы не выдать себя.

Догоревшая папироса обожгла Куколю пальцы — только тогда он очнулся, бросил окурок и сказал Иванову:

— Ну, что же, надо идти, а?

Но продолжал сидеть. Иванов сделал какое-то неопределенное движение ногами, как будто собирался встать, но не встал. Куколь с любопытством смотрел. Иванов обозлился на него, на себя и вскочил, нарочно толкнув Куколя плечом.

Когда он повернулся и глянул вдаль — ему захотелось орать от радости: галлюцинация исчезла, впереди были только белые ленты тумана и черный лес. Он косолапо, по-медвежьи побежал к лесу, крикнув Куколю: «Догоняй». Но пьяные ноги слушались плохо, он плюхнулся в грязь. Догнавший его Куколь хохотал, запрокидывая голову вверх, — как курица, когда она пьет.

Весело болтая, они вошли в лес. Впереди была заросшая кустами горка, а потом дорога, должно быть, спускалась. Разогнавшись, они с разбегу взяли горку и побежали вниз, где как блюдо с молоком лежала налитая туманом круглая полянка.

И на повороте, будто наткнувшись на какую-то невидимую стену, оба враз остановились. Совсем близко на поляне Иванов снова увидел белого слона, и ему показалось даже, что он успел разглядеть короткий, мирно помахивающий слоновый хвост. В галлюцинации ничего не было страшного, но Иванову страшно было убедиться, что он сходит с ума. Не оглядываясь, он побежал во весь дух. Сзади он слышал прерывающееся, хриплое дыхание Куколя.

В двадцати шагах под березой вился дымок: рябой, с облупленным носом красноармеец кипятил на костре чай. Облупленный нос — это было так просто, трезво, реально, что Иванов сразу опамятовался. Он, все еще тяжело дыша, присел возле костра и спросил:

— Вы, товарищ, в Москву? Служите там?

— Да, служба! Черт бы ее взял! — сердито плюнул красноармеец.

— А что? — участливо спросил Иванов, с нежностью глядя на облупленный нос.

— Да как же… сукин сын, а? На последней станции перед Москвой забунтовал, пришлось снять его с поезда.

— Кого — его? — осторожно вставил Куколь (он уже тоже сидел у костра).

— Да слона этого самого. Из Ливадии везем: сиамский царь нашему подарил, а теперь, значит, ввиду революции — в Москву, в зверинец… Белых у вас нету.

— Нету, нету! — восторженно подхватил Иванов. — Я еще издали на шоссе его увидал и обрадовался: вот, думаю, московским трудящимся подарок! Спасибо, дорогой товарищ!

Он влюбленно стиснул руку удивленному красноармейцу и пошел. Куколь за ним.

И молча, сконфуженно, стараясь не глядеть друг на друга, они зашагали через лес к шоссе

Мне было девять или десять лет. Примерно так, да. Даже если я ошибусь на год, никакого значения это иметь не будет. Я был обычным мальчиком со двора, где происходила целая жизнь.
Тогда в семьях рождалось больше одного ребенка, и в нашем дворе было довольно много детей. Мы гоняли за домом в футбол, мотались на велосипедах по району и даже за город, дрались, мирились, одним словом, занимались тем, чем занимались миллионы остальных детей той почившей в бозе страны.
Если вы пошли бы вправо от нашего дома, то вышли бы на большой пустырь, в конце которого был пруд, превратившийся в таковой из вечно не высыхающей лужи. В луже водились головастики, которые со временем вырастали в лягушек. Еще там водились жуки-плауны и улитки. Больше там ничего не водилось.
За прудом стоял одинокий дом. Наш микрорайон только начинал застраиваться и иногда дома выглядели именно одиноко на фоне еще не застроенных пространств.
В этом одиноко стоящем доме жил мальчик Рома. Он очень отличался от нас. У него был ДЦП. Он жил с мамой и бабушкой, папы у него не было. Мама каждый день уходила на работу, а бабушка в летние погожие дни выкатывала коляску с сидящим в ней Ромой к пруду и оставляла его там, «дышать воздухом». А сама уходила домой, заниматься делами.
Рома в коляске сидел, смотрел на пруд, слушал кваканье лягушек и улыбался.
Мы с пацанами, естественно, тоже ходили на этот пруд. Во-первых, это вода, по ней можно пускать кораблики, во вторых было очень круто ловить лягушек и головастиков. А это было очень круто.
Среди нас был один мальчик, не помню точно как его звали по имени, зато помню, что кличка у него была Плющ. Вероятно по фамилии, может он был какой-нибудь Плющев или Плющенко, я точно не уверен.
Это был коренастый крепыш, задиристый и вечный лидер в разных мальчишечьих начинаниях. Он был постарше меня года на два, и его было принято побаиваться и не задираться.
Плющу очень нравилось ловить головастиков и бросать за шиворот Роме. Он весело хохотал, наблюдая, как Рома неуклюже ерзает в своей коляске, пытаясь непослушными руками вытащить из-за пазухи извивающееся земноводное.
Некоторые пацаны хохотали вместе с ним, даже пытаясь повторить то же самое.
Мне было безумно жаль Рому, и честно признаюсь, что впервые наблюдая это развлечение, я смалодушничал и просто ушел, не в силах смотреть на то, как издеваются над Ромой. Не заступился, взял и ушел. Иногда мы делаем поступки, которые не стоит делать.
Потом я очень сильно переживал и ругал себя. Мне казалось, что я не должен был уходить, и я поклялся, что в следующий раз обязательно вступлюсь, хотя мне было, между нами, страшновато. Плющ, повторю, был старше меня и намного сильнее.
Следующего раза долго ждать не пришлось. Через два дня мы опять пошли на пруд. На бережку в своей коляске сидел Рома. Увидав Плюща, он что-то испуганно промычал и вжался в спинку коляски.
Плющ же наоборот, радостно заулыбался и ловко поймав в пруду головастика направился к больному.
-Не надо!- сказал я.
Наступила тишина.
Плющ удивленно обернулся и, отыскав меня глазами в ватаге ребят осклабился:
-Чего-чего?
-Не надо, Плющ, он же больной- повторил я.
-А ты?
-Что я?
-Ты здоровый?
-Да
-Ну, тогда я тебе за шиворот головастиков напихаю- заржал Плющ и приблизился ко мне с явным намерением сделать обещанное.
И тут во мне что-то щелкнуло, я бросился на Плюща и стал колотить его руками и ногами, Конечно же дело это было бесперспективное. Конечно же, он был сильнее меня. Конечно же, я с ним не справился. Конечно же результат схватки был не в мою пользу. Кровь текла у меня из носа, а под глазом красовался настоящий фингал.
Я сидел на траве и вытирал рукавом лицо. Пацаны молча смотрели на разгоряченного Плюща, который заорал:
-Да я сейчас твоего придурка на коляске в пруду утоплю!
И решительно направился к Роме.
-Стой- раздалось за его спиной.
Плющ обернулся:
-Что? У кого-то еще проблемы?
Пацаны стояли и недобро смотрели на него.
-Не понял- дрожащим голосом прохрипел тот, оценивая свои шансы. Пацанов было человек десять и шансов, честно говоря у Плюща было мало.
-Вы еще пожалеете!- он плюнул через зубы и пошел прочь.
На следующий день я нашел Рому на том же месте. Увидев меня, он широко улыбнулся, замычал. Мне показалось, что я услышал слово «спасибо».
-На!- вдруг сказал мне Рома и протянул искривленную болезнью руку.
В его ладони лежал батончик «Школьный».
-На!- повторил он.
Я взял.

После развода, для реализации своих тайных желаний меня занесло в кабак. Отдохнув по полной, познакомился с очаровательной девушкой. Представилась Лидой, дала телефон. На следующий день, решив форсировать события, позвонил ей. После недолгой беседы, договорились встретиться. Взяв все необходимое для праздника души (бутылку водки, красное вино, и закусь) и как мартовский кот рванул на встречу.
Она пришла на свидание, как все дамы с опозданием на полтора часа и заявила: «По пути мы зайдем к подруге». В голове пронеслось: «Повезло!». Вечер вырисовывался стать незабываемым. Симпатичная хозяйка квартиры, улыбнувшись очаровательной улыбкой, представилась: «Ирина, располагайтесь как дома».
За порогом была уютная однокомнатная квартира, аккуратная и красивая с примечательной большой кроватью, сразу притянувшей мой взгляд. В голове второй раз всплыло: «Повезло!!!».
Ира включила чайник: «Проходите на кухню сейчас будем пить чай, а мы пока пошепчемся». Обе подруги закрылись в комнате. У меня промелькнула мысль «ЧАЙ???, ну да ладно, может здесь такая прелюдия», с этими мыслями и направился на кухню.
Вот тут и началась первая часть Марлезонского кордебалета.
Только переступил порог кухни, из-под дивана, как из норы вылетел пушистый зверь и вцепился мне в ногу. От неожиданности, рефлекторно, как заправский футболист ногой отправил пушистую тварь с троекратной скоростью обратно в логово. И, как ни в чем небывало, стал накрывать стол. Водку пока доставать не стал, но бутылку вина заранее откупорил и поставил в центр сервировки. Сел за стол и стал ждать развитие событий.
Закипел чайник. Из комнаты послышался веселый и полный задора девичий смех вселявший в меня надежды. Распахнулась дверь на кухню, хозяйка с милой улыбкой на лице, взяла чайник в руку… и в туже секунду на ней повисла озверевшая кошка, разрывая когтями ногу в клочья. Ира, заорав благим матом, метнула на стол горячий чайник.
Выплеснувшийся кипяток ошпарил лучшую половину меня. Я взвился в воздух вместе с сервированным столом. Кромкой падающего стола кошку срезало с ноги, и расплющило пальцы на ноге хозяйки. Все заметались по тесной кухне, попутно круша и изрыгая матерные проклятия. На грохот и вопли погибающих людей в дверях кухни нарисовалась моя подруга. Обезумевшая кошка, обнаружив путь к спасению, метнулась в сторону выхода. Уткнувшись в ноги подруги она продолжила свой галоп, но уже по женскому телу, стремительно приближаясь к симпатичному личику Лиды. Я, чтобы не допустить вандализма, взяв поправку на упреждение, размахнулся могучим кулаком от начала кухни и… от всей души ВМАЗАЛ в район «кошки». Ноги Лидочки медленно оторвались от пола и она беззвучно, головой вперед скрылась в недрах темного коридора. Что-то громыхнуло. Наступила тишина.
Весь пол кухни был залит кровью и вином. Хозяйка была с ног до головы красного цвета, из ноги текла кровь, в коридоре было тихо, жгло ошпаренную плоть. Адский зверь улетел вместе с подругой.
Мы с Ирой, озираясь по сторонам, двинулись по коридору. В самом конце коридора лежал упавший массивный шкаф. Из-под него эротично торчали соблазнительные ножки Лиды.
Убрав в сторону мебель, с осторожностью, опасаясь кошки, начали раскапывать одежду. Под кучей одежды откопали милое лицо моей подруги. На нем сияла перекошенная кровавая улыбка в стиле терминатора перед смертью. Лида пребывала в глубоком нокауте.
Кое-как привели её в чувство. К счастью память у нее отшибло удачно подвернувшимся шкафом.
Из комнаты донеслось жуткое рычание. Мы спешно вернулись на кухню и стали зализывать раны. Мне со стороны дам было уделено особое внимание. Висящую в ванной простыню пустили на бинты. Первая часть кордебалета была окончена.
Немного прибрав, стали размышлять, что делать дальше, хотя и так было понятно: «Тварь надо мочить!». Хозяйка решила уладить конфликт миром и пошла спросить у кошки, почему она так себя неоднозначно ведет.
Послышалось милое: «Кыс, кыс»… затем шипение, рычание и вопли хозяйки. Ира выскочила из комнаты с располосованной рукой. «Надо усыплять» — процедила она сквозь зубы. Руку перевязали. Все погрузились в свои «МОГИЛЬНИКИ» в поисках ветеринара-убийцы. Выходной день, почти ночь, поиск не приносил результатов. Наконец один врач согласился, договорились о цене и стали ждать.
Около двух в дверь позвонили. На пороге появился лысоватый, невысокий дядечка, с небольшим чемоданчиком в руке. Внимательно посмотрев на нас, он поинтересовался: «Кого усыплять и где клиент?». Хозяйке сразу стало плохо, она сползла по стенке.
«Пусть пока полежит, а вы будете помогать» — сказал врач указав на нас пальцем. Мне доверили шубу, чтобы накрывать жертву, а Лида вооружилась стальной трубой от замененного стояка воды.
Далее он разъяснил подробный план убийства. Набрал в шприц яду и мы выдвинулись на передовую.
Зайдя в комнату, мы услышали утробное рычание из-под кровати. Ткнув в меня локтем ПИЛЮЛЬКИН скомандовал: «Подымай кровать!». На полу под ней, сжавшись в комок, сидело милое существо и смотрело на нас. И тут доктор нарушил весь тщательно разработанный план. Встал на колени и «кыская» пополз к «кошке». И тут началась Вторая часть кордебалета. Дикая тварь с дикого леса узрела цель и ринулась вперед. Вцепилась в доктора, тут же завопившего: «СУ-У-*-А-А!!!».
Лида не растерялась и ловко махнула трубой. Удар был жесток, точен… и пришелся мне чуть выше локтя. Подумав о вечном, я отпустил кровать на спину врача-убийцы, подтолкнув его в гостеприимные объятия кота-убийцы.
Позже, контуженного ветеринара оттащили и на кухню. Весь окровавленный, он изрыгал проклятия. Бросив шприц с согнутой иглой на стол, он сказал: «Кошка то бешеная!». «А сразу по нашему виду непонятно было?!!» — прошипела Лида.
Простыня кончилась, но нам повезло, в чемоданчике у эскулапа было много перевязочного материала. Пока шла очередная перевязка хозяйка пришла в себя и спросила: «ВСЕ?». «Еще нет, но уже скоро» — процедил сквозь зубы доктор.
Порывшись в чемодане спец по ликвидации домашних животных достал пистолет, очень похожий на настоящий, и сообщил нам: «Сейчас я с ней разберусь!». Хозяйка опять сползла по стенке.
«За мной» — прозвучала команда. «А как же план?» — подумал я, но переспрашивать у вооруженного, неадекватного человека желания не было.
Ворвались в комнату. Кошка сидела на шкафу и всем своим видом говорила: «РАЗОРВУ ВСЕХ!!!»… Киллер вскинул наган и почти в упор выстрелил. Кошка потеряла очередную жизнь и телепортировалась на лысую голову ветеринара. Все опять завертелось. Тыкая наугад пистолетом возле своей макушки, ветеринар вел беспорядочную пальбу. Две пули разнесли окна. Мы залегли. «Сейчас сам застрелится» — с надеждой подумал я. Ситуация накалялась.
Лида, решив положить конец вакханалии, подскочила, с визгом оторвала кошку от головы доктора, лишив его бережно лелеемых остатков волос и швырнула ее на пол.
— «Трави!!!» — заорала она.
— «Я шприц не взял» — проскулил окровавленный врач.
Мы опять отступили. Все по старой схеме: заматывание бинтами, проработка плана и снова в очередную атаку.
Я ворвался в комнату и успел удачно накинуть шубу на животное. Навалились втроем. Франкенштейн вонзил шприц, выдавил содержимое. Кошка дернулась, вытянулась и умерла. Все было кончено. Меня потряхивало, очень захотелось домой.
Док принес пакет и запихнул в него труп. «Пойду похороню» — сообщил он. На пороге комнаты нарисовалась бледная хозяйка. В ту-же секунду пакет ожил и разорвался. К всеобщему ужасу тварь вернулась из Ада. Все оцепенели.
Лида впала в агрессивное состояние и как «горец» размахивая своей трубой уничтожила все остатки роскоши в комнате. Досталось всем включая кошку и дока. У него тряслись руки, когда он набирал в шприц очередную порцию яда.
«Набирай все что есть» — орала Лида. Кошка умерла в очередной раз, отдав последнюю тринадцатую жизнь. Все сидели вокруг трупа и тяжело дышали. Док произнес: «Мне завтра ротвейлера надо идти усыплять», и глядя на Лиду, добавил: «Пойдёшь со мной?». Все впали в бесконечную истерику.
Было уже утро. В дверь позвонили. На пороге стоял наряд полиции, остолбеневший от панорамы. Перед ними стояли «Всадники Апокалипсиса». Забинтованные, окровавленные с перекошенными лицами. Док держал за хвост мертвую кошку, у его ног лежала хозяйка.

Старший наряда произнес: «Шумим. Соседям мешаете спать. ГДЕ ОСТАЛЬНЫЕ ТРУПЫ?!!»
Далее объяснения, протоколы. Не интересно и банально. Док ушел так и не спросив об оплате, но абсолютно счастливый.

Этот вечер в обществе двух красоток, действительно стал НЕЗАБЫВАЕМЫМ. Хотя и не так, как я ожидал.

На мой весенний призыв Яндекс-такси откликнулся веселым мальчишкой-Джамшутом на потертой Шкоде.
— Я переехал. Садиса мошна, — радостно проорал он мне в открытое окно, — Мосафимаске?
— Да, Мосфильмовская.
Я плюхнулся на заднее сиденье. Поехали. Нет. Рванули! 150 в час по дворам! Бабки, голуби, собаки, ааааа!!!
— Эй! Эй! Спокойнее! Тише, еще тише.
Идя навстречу враз обосравшемуся мне, гастарбайтер слегка сбросил скорость. Чуть. До 100. Потом резко затормозил с юзом перед выездом на Ленинский проспект. Я пристегнулся ремнем, вжался головой в подголовник и зажал в зубах капу. Вот он, момент истины! Как там? «Тварь я дрожащая» или просто ссыкло? Пульс 140, 165, 180.
Через мгновение движок старой лайбы взревел, как двигатель МиГ-25 (кто слышал, тот понимает, о чем я), по потрепанному фюзеляжу её прошла волнообразная дрожь.
— Сокол! Сокол! Я Первый. Взлёт разрешаю, — отчетливо услышал я.
С диким рёвом и скрежетом, на дикой скорости мы вписались в плотный поток автомобилей. Где-то сзади и сбоку остались визг тормозов и звуки бьющихся машин.
Придавленный к сиденью чудовищными перегрузками, я не мог проронить ни слова. Стало страшно. Совсем.
Мой убийца из солнечного Таджикистана петлял, как заяц в потоке тачек. Причем, на бешеной скорости! Мне стало тошно. Нет, не затошнило. А именно, тошно! Вспомнились родители и младшая дочь. В ушах захрипел Владимир Семенович:
«…Что-то воздуху мне мало,
Ветер пью, туман глотаю,
Чую, с гибельным восторгом
Пропадаю, пропадаю.
Чуть помедленнее, кони…»
— Чуть помедленнее, сука!!! — заорал я водиле.
— Я иза Ленинабад переехал, — повернувшись всем туловищем ко мне и не снижая скорости сообщил таджикский Гитлер, — Шикода старый, а аренда тысищаписот нада платить.
— Вперед! Смотри! Вперед!!!- замахал я на него руками.
— Москва ощен хороший. Денга много, хороши денга, — сообщил палач отца моих детей, но скорость немного сбавил.
Фу! Ладони мокрые, по спине текла струйка пота, памперс давно уже пора менять.
В этот момент нас лихо подрезал новенький тонированный РейнджРовер.
Сказать, что Джамшут охренел, значит ничего не сказать. Он издал горлом какой-то орлиный клёкот, втопил сразу все педали в пол и рванул в погоню.
Алга-а-а! Ну, или чего они там орут.
Сраный английский автопром со всем его опытом и инновациями сдался всего через пару кварталов. Наша Шкода, пёрнув черным дымом и рассыпав полведра болтов и гаек, встала на перекрестке слева от мерзкого нахала.
Восточный Шумахер опустил стекло пассажирской двери, высунулся по пояс из окна и, отчаянно размахивая руками, проорал в сторону закрытого и наглухо затонированного обидчика:
— Э! Ты защем так? Это апасна, да! Я тогда тоже резат могу! Э! Ты где, билят?!
Стекло водительской двери РейнджРовера опустилось и на нас посмотрела очень пожилая дама в темных очках и косынке в горошек. Она совершенно доброжелательно улыбнулась и произнесла:
— Простите, вы мне?
Джамшут совершенно охренел.
— Э! Ты бабушка! Да! Совсем глупый! Э! Большой машин защем? Дома сиди.
Дама поправила очки и, продолжая очень доброжелательно улыбаться, очень ласково сказала:
— Сынуля, иди на хуй.
И уехала.
Гость нашей столицы долго молчал, изредка вдыхая и иногда цыкая. Ехал спокойно, не нарушая.
Подъехали к моему дому. Я выгружался из такси и мысленно благодарил бабульку в косынке в горошек. Благодарил от себя, от имени своих детей и родителей: «Спасибо, что живой!» И вдруг водила задумчиво и утвердительно произнес:
— Насосала.

избитая тема — она и он.
прости, мой читатель, за эту пресность.
но… знаешь? стихи отнимают стон.
коль от души. откровенно. честно.

а мне тут история вот, одна
узналась, покоя теперь лишила.
а вместе с покоем — ума и сна,
оставив скорость с запасом силы.

я вкратце решил её записать
и, чтобы не грызла, забросил в массы.
скорей, чтоб поставить на ней печать,
сдобрив немного набором красок.

/а то она мне, словно в горле ком,
как будто сквозняк и в окно, и в двери/.
немного абстрактно, чтоб ни о ком.
чтобы никто, ни к кому не мерил…

ну вот, предисловие прочь. теперь,
немного о том, что она, как ангел —
красива, стройна… ну, а он, как зверь.
упёртый. настырный. очень наглый.

она просто дышит, она — живёт.
и ей, если честно, давно до фени,
о чём там мечтает тот идиот,
который гладил её колени.

она бесподобна и это — факт,
она — мастерица плести интриги.
но вот, для него, она лишь — контакт,
запись в его телефонной книге.

он этот контакт подписал — ничья,
красивая кошка из поднебесья.
они не враги с ней и не друзья.
никто. не больше… но и не меньше.

он, просто случайно так… иногда
бывает, находится где-то рядом.
легко умудряется без труда,
быть незаметным, когда так надо.

да что тут? казалось бы ерунда,
слякОтные дни и пустые ночи…
бывает, по стёклышку так вода,
гораздо громче и то грохочет.

тут можно писать, почти без конца.
потом, бесконечно вздыхать и охать…
а знаешь, как могут орать сердца,
когда всю силу включает похоть?

и именно в этом скрывалась суть
и тайна всесильного притяженья.
готов он отправиться в долгий путь,
чтобы погладить её колени

ему просто мал из реалий день,
а ночь бесконечна, без дрожи тела.
а всё остальное, всего лишь — хрень,
а всё остальное — другое дело.

она же стремится в свой мир из грёз,
в мир бурных фантазий стихии страсти.
но часто включает внутри мороз,
тем разрывая его на части.

но всё остальное уже не в счёт,
когда наступает такой период,
что их вместе тянет в один полёт
страстной нирваны и эйфории.

бывает, откроется вход в портал,
и в быль превращается нереальность…
но, как-то, однажды, её послал
он. она стала ненатуральной.

и всё бы /казалось/ - простой пустяк,
ни капли причины, для срыва крыши…
но он же ведь — зверь. он не может так,
если она его не услышит…

он, просто знает её так давно,
наверное больше уже, чем вечность…
и он не желает из мира снов,
падать в реальность … ему так легче.

он пишет сказку с названием жизнь,
различных раскрасок ей не жалея,
без страха на скользкий идя карниз,
с неотвратимостью водолея.

пожалуй… на этом, и весь рассказ,
/итог бесконечной, бессонной ночи/
о том, что живёт, как в последний раз
он… а она лишь, когда захочет.

… и, как эпилог, я скажу о том,
что этот рассказ, лишь набор словесный…
… избитая тема — «она и он»…
прости, читатель, за эту пресность…

всё это — обычная ерунда,
слякОтные дни и пустые ночи…
моё отрицание «никогда»
и восприятие слова «хочешь»…

Недавно мне показывали ручную гранату: очень невинный, простодушный на вид снаряд; этакий металлический цилиндрик с ручкой. Если случайно найти на улице такой цилиндрик, можно только пожать плечами и пробормотать словами крыловского петуха: «Куда оно? Какая вещь пустая»…

Так кажется на первый взгляд. Но если вы возьметесь рукой за ручку, да размахнетесь поэнергичнее, да бросите подальше, да попадете в компанию из десяти человек, то от этих десяти человек останется человека три и то — неполных: или руки не будет хватать, или ноги.

Всякая женщина, мило постукивающая своими тоненькими каблучками по тротуарным плитам, очень напоминает мне ручную гранату в спокойном состоянии: идет, мило улыбается знакомым, лицо кроткое, безмятежное, наружность уютная, безопасная, славная такая; хочется обнять эту женщину за талию, поцеловать в розовые полуоткрытые губки и прошептать на ушко: «Ах, если бы ты была моей, птичка моя ты райская». Можно ли подозревать, что в женщине таятся такие взрывчатые возможности, которые способны разнести, разметать всю вашу налаженную мужскую жизнь на кусочки, на жалкие обрывки.

Страшная штука, — женщина; а обращаться с ней нужно, как с ручной гранатой.

Когда впервые моя уютная холостая квартирка огласилась ее смехом (Елена Александровна пришла пить чай), — мое сердце запрыгало, как золотой зайчик на стене, комнаты сделались сразу уютнее, и почудилось, что единственное место для моего счастья — эти четыре комнаты, при условии, если в них совьет гнездо Елена Александровна.

— О чем вы задумались? — тихо спросила она.

— Кажется, что я тебя люблю, — радостно и неуверенно сообщил я, прислушиваясь к толчкам своего сердца. — А… ты?..

Как-то так случилось, что она меня поцеловала — это было вполне подходящим уместным ответом.

— О чем же ты, все-таки, задумался? — спросила она, тихо перебирая волосы на моих висках.

— Я хотел бы, чтобы ты была здесь, у меня; чтобы мы жили, как две птицы в тесном, но теплом гнезде!

— Значит, ты хочешь, чтобы я разошлась с мужем?

— Милая, неужели ты могла предполагать хоть одну минуту, чтобы я примирился с его близостью к тебе? Конечно, раз ты меня любишь — с мужем все должно быть кончено. Завтра же переезжай ко мне.

— Послушай… но у меня есть ребенок. Я ведь его тоже должна взять с собой.

— Ребенок… Ах, да, ребенок!.. кажется, Марусей зовут?

— Марусей.

— Хорошее имя. Такое… звучное! «Маруся». Как это Пушкин сказал? «и нет красавицы, Марии равной»… Очень славные стишки.

— Так вот… Ты, конечно, понимаешь, что с Марусей я расстаться не могу.

— Конечно, конечно. Но, может быть, отец ее не отдаст?

— Нет, отдаст.

— Как же это так? — кротко упрекнул я. — Разве можно свою собственную дочь отдавать? Даже звери и те…

— Нет, он отдаст. Я знаю.

— Нехорошо, нехорошо. А, может быть, он втайне страдать будет? Этак в глубине сердца. По-христиански ли это будет с нашей стороны?

— Что же делать? Зато я думаю, что девочке у меня будет лучше.

— Ты думаешь — лучше? А вот я курю сигары. Детям, говорят, это вредно. А отец не курит.

— Ну ты не будешь курить в этой комнате, где она, — вот и все.

— Ага. Значит, в другой курить?

— Ну, да. Или в третьей.

— Или в третьей. Верно. Ну, что ж… (я глубоко вздохнул). Если уж так получается, будем жить втроем. Будет у нас свое теплое гнездышко.

Две нежные руки ласковым кольцом обвились вокруг моей шеи. Вокруг той самой шеи, на которую в этот момент невидимо, незримо — уселись пять женщин.

Я вбежал в свой кабинет, который мы общими усилиями превратили в будуар Елены Александровны, — и испуганно зашептал:

— Послушай, Лена… Там кто-то сидит.

— Где сидит?

— А вот там, в столовой.

— Так это Маруся, вероятно, приехала.

— Какая Маруся?! Ей лет тридцать, она в желтом платке. Сидит за столом и мешает что-то в кастрюльке. Лицо широкое, сама толстая. Мне страшно.

— Глупый, — засмеялась Елена Александровна. — Это няня Марусина. Она ей кашку, вероятно, приготовила

— Ня… ня?.. Какая ня… ня? Зачем ня… ня?

— Как зачем? Марусю-то ведь кто-нибудь должен нянчить?

— Ах, да… действительно. Этого я не предусмотрел. Впрочем, Марусю мог бы нянчить и мой Никифор.

— Что ты, глупенький! Ведь он мужчина. Вообще, мужская прислуга — такой ужас…

— Няня, значит?

— Няня.

— Сидит и что-то размешивает ложечкой.

— Кашку изготовила.

— Кашку?

— Ну, да, чего ты так взбудоражился?

— Взбудоражился?

— Какой у тебя странный вид.

— Странный? Да. Это ничего. Я большой оригинал… Хи-хи.

Я потоптался на месте и потом тихонько поплелся в спальню.

Выбежал оттуда испуганный.

— Лена!!!

— Что ты? Что случилось?

— Там… В спальне… Тоже какая-то худая, черная… стоит около кровати и в подушку кулаком тычет. Забралась в спальню. Наверное, воровка… Худая, ворчит что-то. Леночка, мне страшно.

— Господи, какой ты ребенок. Это горничная наша, Ульяша. Она и там у меня служила.

— Ульяша. Там. Служила. Зачем?

— Деточка моя, разве могу я без горничной? Ну посуди сам.

— Хорошо. Посудю. Нет, и… что я хотел сказать!.. Ульяша?

— Да.

— Хорошее имя. Пышное такое, Ульяния. Хи-хи. Служить, значит, будет? Так. Послушай: а что же нянька?

— Как ты не понимаешь: нянька для Маруси, Ульяша для меня.

— Ага! Ну-ну.

Огромная лапа сдавила мое испуганное сердце. Я еще больше осунулся, спрятал голову в плечи и поплелся: хотелось посидеть где-нибудь в одиночестве, привести в порядок свои мысли.

— Пойду на кухню. Единственная свободная комната.

— Лена!!!

— Господи… Что там еще? Пожар?

— Тоже сидит!

— Кто сидит? Где сидит?

— Какая-то старая. В черном платке. На кухне сидит. Пришла, уселась и сидит. В руках какую-то кривую ложку держит, с дырочками. Украла, наверное, да не успела убежать.

— Кто? Что за вздор?!

— Там. Тоже. Сидит какая-то. Старая. Ей-Богу.

— На кухне? Кому ж там сидеть? Кухарка моя, Николаевна. там сидит.

— Николаевна? Ага… Хорошее имя. Уютное такое. Послушай: а зачем Николаевна? Обедали бы мы в ресторане, как прежде. Вкусно, чисто, без хлопот.

— Нет; ты решительное дитя!

— Решительное? Нет, нерешительное. Послушай: в ресторанчик бы…

— Кто? Ты и я? Хорошо-с. А няньку кто будет кормить? А Ульяну? А Марусе если котлеточку изжарить или яичко? А если моя сестра Катя к нам погостить приедет?! Кто же в ресторан целой семьей ходит?

— Катя? Хорошее имя, — Катя. Закат солнца на реке напоминает. Хи-хи.

Сложив руки на груди и прижавшись спиной к углу, сидел на сундуке в передней мой Никифор. Вид у него был неприютный, загнанный, вызывавший слезы.

Я повертелся около него, потом молча уселся рядом и задумался: бедные мы оба с Никифором… Убежать куда-нибудь вдвоем, что ли? Куда нам тут деваться? В кабинете — Лена, в столовой — няня, в спальне — Маруся, в гостиной — Ульяша, в кухне — Николаевна. «Гнездышко»… хотел я свить, гнездышко на двоих, а потянулся такой хвост, что и конца ему не видно. Катя, вон, тоже приедет. Корабль сразу оброс ракушками и уже на дно тянет, тянет его собственная тяжесть. Эх, Лена, Лена!..

— Ну, что, брат, Никифор! — робко пробормотал я непослушным языком.

— Что прикажете? — вздохнул Никифор.

— Ну, вот, брат, и устроились.

— Так точно, устроились. Вот сижу и думаю себе: наверное, скоро расчет дадите.

— Никифор, Никифор… Есть ли участь завиднее твоей: получишь ты расчет, наденешь шапку набекрень, возьмешь в руки свой чемоданчик, засвистишь, как птица, и порхнешь к другому холостому барину. Заживете оба на славу. А я…

Никифор ничего не ответил. Только нашел в полутьме мою руку и тихо пожал ее.

Может быть, это фамильярность? Э, что там говорить!.. Просто приятно, когда руку жмет тебе понимающий человек.

Когда вы смотрите на изящную, красивую женщину, — бойко стучащую каблучками по тротуару, — вы думаете: «Какая милая! Как бы хорошо свить с ней вдвоем гнездышко».

А когда я смотрю на такую женщину, — я вижу не только женщину — бледный, призрачный тянется за ней хвост: маленькая девочка, за ней толстая женщина, за ней худая, черная женщина, за ней старая женщина с кривой ложкой, усеянной дырочками, а там дальше, совсем тая в воздухе, несутся еще и еще: сестра Катя, сестра Бася, тетя Аня, тетя Варя, кузина Меря, Подстега Сидоровна и Ведьма Ивановна…

Матушка, матушка, — пожалей своего бедного сына!..

Невинный, безопасный, кроткий вид имеет ручная граната, мирно лежащая перед вами.

Возьмите её, взмахните и подбросьте: на клочки размечется вся ваша так уютно налаженная жизнь, и не будете знать, где ваша рука, где ваша нога!

О голове я уже и не говорю.

В этот раз год выдался урожайным, яблоки и жерделы горели кучами собирая скопища мух. Хромой дед Иван набродил отменного сидра, да несколько баллонов сорокалитровых вина абрикосового поставил и к осени ждал виноград, кто будет это всё пить было не важно.

-Пока лазишь по огороду, пока руки да башка заняты, пока и живешь, -приговаривал дед.

Родители у Мальчика в гостях задержались, задержались из-за дармового дедова сидра. Пили радостно булькача, а то ещё и притащили за собой давно умершей соседки внука, худющего в наколках мужичка Михасю, бахвалились перед ним как устроились в городе.

Что комнату им дали в подвале, что лучшие они дворники и котельщики, что ценит их хозяин и платит хорошо.

Они и правда были трудолюбивы, после любой пьянки подымались и шли копать, кидать, грузить и платил им хозяин действительно неплохо, только всё уходило в бутылку. Хвалились Мальчиком своим, вон, мол, какой додельный и огородик у него и подвальчик с запасами

.

Мальчик встал рано утром, чуть серело, протер обоссаные полы, сполоснул посуду, улыбаясь посмотрел как храпят мамка с папкой и пошел в райцентр на базар. Больше десяти километров по паханке и почти двадцать по трассе. Ходил по рядам любуясь игрушками, блестевшей китайской мишурой маек и ароматами моющих средств. Мальчик пришел мамке за галошами, вчера он хотел помыть родительскую обувь и увидел что задники на мамкиных галошах лопнули до низу и зацепить их было никак нельзя. Он выбрал блестящие китайские галоши в цветочек с поддевой,

-Никогда у мамки таких красивых и теплых галош не было, -счастливо поблескивая глазами думал Мальчик и размер то он спящей с будуна матери ладошкой померил и ширину и как обует мать галоши, как обрадуется

.

Мамка и правда обрадовалась покупке, даже по голове Мальчика погладила и тут же послала к Ивану за сидром, у них был прощальный вечер, завтра надо было идти чтобы успеть на работу.

Михасик в вечерней пьянке сообщил что пока останется, нравится ему такое житье-бытье, все похлопывал мальчика по спине и гладил по волосам

,

-Ты прям вылитая дивчина, что не стрижесся то?

Мальчик отодвигался сутулясь, а уйти не мог, хотел ещё чуть-чуть посидеть с родителями.

Утром весь Отшиб вышел провожать родителей, дед дал им с собой две двухлитровки сидра, набрали они муки и масла, сухофруктов, зелени и почапали жить свою жизнь дальше. А Михасик все прилаживался погладить Мальчика по спине, то подмигивал ему, мол, смотри я какой в доску свой.

Хромой дед Иван не лег эту ночь спать, все стоял и смотрел когда потухнет свет в Михасевой хате, да и после того спать не пошел. Утром бабка Люська пришла к нему первой.

-Че ни спал то Михалыч? Я всю ночь смотрю на калитке висишь, а ли буряков объелся и несет тебя?

-Да какой буряк Люд, ты этого шмурдяка Михасика видела? Не нравится он мне, сама то чё не спала?

-Потому и не спала что не нравится. Смотрю Тайка тоже ночник палила, щас выползет старая кляча.

И правда минут через пять подгребла кривая Тайка, а следом и Лена с Сонечкой.

-Вот что я вам скажу сиделец этот Михасик и не простой сиделец, а заполошный, смотри какие партаки то у него? А глаза, вы его глаза видели? Вы мне поверьте я их за версту чую,

-проговорила кривая Тайка. Хотя доказывать ей ничего не пришлось, все сразу поверили, потому как Тайка в Отшибе жила только первые шестнадцать лет своей жизни и прибилась доживать последние, а вся золотая середина была прожита по тюрьмам да по колониям поселений.

Тайка безбожно воровала всё что лежит плохо и хорошо и то что не лежит вовсе воровала тоже, тридцать с лишним лет отсиженных было у неё за спиной

.Они частенько цеплялись с Люськой за свои горбатые спины,

-Тебе Люська государство горб нахуярило и пенсию платит копеешную, а мне горб верхний шконарь налепил да мусора сволочи, а пенсия у меня на пятьсот рублей больше, патаму што северная. вот и думай кто жизнь правильно прожил.

Думали и рядили старики какую опасность представляет из себя Михасик весь день, только когда прибегал Мальчик замолкали. Решили караулить Мальчикову хату каждую ночь по очереди и если что шуметь.

-Слышь Путало старое сидру мне подай, -протяжно заорал из-за калитки Михасик, дед глянул из-под бровей хмуро, дернул скулой.

-Пусть тебе шестерки твои подают, а я захочу угостить угощу, а не захочу так и от двора прочь. Перетяну палкой костей не соберешь.

Михасик оскалился улыбаясь

-Ну ладно бать, это я так, на вшивость проверял. Не жмись налей выпить, по нашему по мужски. -Дед открыл калитку, заходи мол. поил хромой Иван Михасика каждый вечер до рыготы, тот жаловался что дрищит от сидора, но отказываться от дармовщины не собирался.

Ночи всхолодали уже, заснул как-то пьяный Михасик чуть отойдя от дедовой калитки. Иван стоял смотрел как тот ежится кутаясь в рубаху. Михасик не то чтобы проспался вымерз скорее к середине ночи подскочил, пристроился ссать к забору подрагивая.

-А жопенку то я вашему шкету порву, как Тузик грелку порву. Дурака нашли, сидор ваш когда-нибудь кончится .А чё ждать то, вот прям сейчас пойду и порву…-и повернул к Мальчиковой хате.

Дед тихо пошел следом, быстро, как будто Бог вернул ему молодость. Не болела у Ивана раздробленная и еле собранная нога, не ломило поясницу, он казалось не шел, летел за Михасиком. в ушах звучало,

-Жопенку порву, жопенку порву, жопенку порву…

Навалился на Михасика, уложил на землю, растерялся, не знал что делать дальше, мял, давил, прижимал к земле. А по улице уже строем шли бабки, страшные лицами, молча подходили и тоже наваливались, давили, пыхтели. В какой то момент слабинул Михасик и все услышали как хрустнула у него шея, затих и старики так и лежали на нем не имея сил поднятся, снова пришли боль и старость.

-Не ссы прорвемся, я гружусь ,-хрипела кривая Тайка, — у меня там кентов поболе чем тут.

Занималась с Мальчиком чтением самая шумная, потому что тугоухая, баба Люся. В молодости Люся была под два метра росту и под центнер весу. В советское время на хлебоуборку пригоняли целые ряды военных машин и рулили в них молоденькие солдадитки. Люся качая бедрами шла между золотящимися пшеничными насыпами, солдатики вываливались из кабин и давились сигаретами. Люсина коса струилась до колена и не было парня которому не хотелось бы коснуться этой богатырской красы.

Когда ей стукнуло восемнадцать влюбился в неё, как часто бывало, один из солдат прям серьезно, на всю жизнь говорил влюбился. Ходил за ней каждую свободную минуту. Гладил её косу, таскал воду от колонки, помогал Люсиному отцу строить сенник.

-Люсь, Люсь ты не смотри что я маленький, я сильный Люсь. Люсь ты жизнь моя Люсь. Люсь ты мечта моя,-шептал, бурчал, говорил непереставая. Хватал её за руку, приносил свой военный, рассказывал о своих благополучных родителях. О том как прекрасно они будут жить в городе. Пока однажды не взяла его Люська за шкварник и не запёрла в хату свою с детьми знакомиться. Рожала Люська с четырнадцати лет и к восемнадцати было у неё трое. От кого рожала не знал никто, гадали, рядили, отец по первенцу побить пытался, но Люська молчала, краснела и приносила подол. Детишки были все в мать, умные, густоволосые и чуть научившись ходить таскали за дедом его инструмент. Сердце Люськиного отца не было злым, он и так простил её только увидев кулечек в окне роддома, а потом и вовсе выцеловывал пацанячьи ножки и дочкиного греха не чурался.

К тридцати у Люськи было семеро, пять пацанов и две девочки, шестеро детишек были Люськины копии, а одна девочка подкачала, получилась черноглазой, редковолосой кудряшкой постоянно блестевшей соплями. Уж и ножки ей кутали и кацавейки даже на лето вывязывали чихала и кашляла малышка зимой и летом. Говорили климат ей вроде не подходит. Нагуляла, мол, Люська от таджика, а таджики они только в Таджикистане не болеют.
Люська ложила малышку спать к себе под бок, зима холодной выдалась, кочерыжку не завезли, угля взяли маловато и потому спали кучно, чтобы ночью уголь не подсыпать. Под новый год угорела Люськина семья, за эту зиму угорело несколько семей, но тех большей частью откачали, а Люськины угорели почти все и почти все на смерть. Люська ночью очнулась и почувствовала что что-то не так, встала и грохнулась с высоты своей от кружоты, облевалась и начала вытаскивать детей на снег, отца и мать охапкой тащила волоком, шумела на все село. Но в живых осталась только она и шмыгающая носом малышка. Люди говорили что мелкая не угорела потому что плохо с дыханием у неё.

Похоронила она свою семью вдоль лесополосы на задниках, благо дело всем было до лампочки где хоронит своих Отшиб. Рожать Люська после этого перестала, поговаривали что и спать с мужиками тоже. Малышку вырастила и отправила в город та там какой то ученой стала, уж больно усиленно вколачивала науки и ненависть к Отшибу Люська своей дочери.

Потому и занималась Люська с Мальчиком больше всех, чаще всех и с огромным удовольствием, маразм к ней не пришел, была она остра на язык хоть и говорила редко. Согнуло только время её пополам да всучило в руки бадик…

Ну кто ещё останется жить в Отшибе как ни такие же отшибленные как сам хуторок? Старики зимними вечерами у бабы Сони в хате, летними у хромого Ивана в беседке собирались и перебирали, перемывали по косточкам свои жизни и из жизней этих складывались мозаики в Мальчиковой голове. Каждому старику своя мозаика. Свой цвет, свой звук. Баба Лена тоже имела свою жизненную историю. Она была дочерью фронтовой жены. Мать так и принесла её завернутую в шинель родив по пути с окончившейся так во время войны. Девки даже завидовали иногда, говорили

-Вот как, кому война, кому мать родна, вон Анька страшна как черт в сгоревшей церкви, а девченка белесая, да глазастая да офицер еёный деньги завсегда шлет. Ага, два раз в год шлёт.-

Он слал, жил с законной женой в Прибатике, но помогать не отказывался, знала ли его жена о существовании фронтовой дочки было неизвестно. Помогал он Лене и с учебой и на свадьбу прилетел с подарками и деньгами.

Замуж пошла она за своего сокурсника потому что позвал, а позвал он её потому что попортил да обосрался когда про отца офицера услышал. В общем ни она его не любила ни он к ней не горел.

Детей нажили двоих, больше она не хотела, ему и эти были в тягость. Спился мужик Ленкин уже лет через десять совместной жизни, таскала она его по ЛТП, ругали и выносили на вид ему в колхозе, бесполезно.
Что ни говори, а от пьянства родителей чаще всего страдают дети, причем часто и чужие дети тоже.

Нажравшись как-то до померек Ленкин муж с дружком летели на тракторе по балке и придавили двух девок, да так придавили что кровь брызнула по полю. С пьяну глазу бросили трактор и потащили тела топить, ноги одной бечевкой перевязали обоим, к бечевке железяку и в воду. Кровь до утра землей засыпали трезвея и обоссав штаны. Ленкин пришел когда доила она уже скотину и шмыгнул в баню да давай тереться стылой водой. Она кричит ему из сарая

-Галька сегодня ночевать не пришла, слышь? И соседкая тоже не ночевала, сосед уже и в клуб съездил, говорят ушли они, сразу после танцев ушли. Говорят по балкам пошли, чтобы быстрее значит. Говорят может приснули где…

Ленка доила и разговаривала с ним громко, говорила много, ясно что за дочь волновалась, а он вдруг туфлю вспомнил, растоптанную Галькину туфлю. Как кидает он эту туфлю в реку.

Пока Ленка закончила доить, пока выгнала коров он уже в петле и дергаться перестал.

Дружок его как проспался так все и рассказал. Тела достали, девочки были живы когда их топили, разбиты с переломами, но живы, обе.

Похоронила Ленка мужа и дочь с разных сторон кладбища, а ночью крича от страха, обливаясь липким потом взяла лопату пошла и перекопала его могилу вровень с землей, а крест снесла. Каждый год перекапывает бабка Ленка эту могилу, бабки говорят,

-Лен, коли б не ты уже забыли бы о нём, ну что ты копаешь всё?

-Не хочу -говорит- чтобы на этой пакости даже травинка росла.

После их смерти она прожила вторую, хорошую семейную жизнь и детей вырастила и внуков понянчила, а вот Гальку свою не простила и не забыла. Железяку к ножкам привязанную простить не смогла…

Поведаю тебе одну историю. Я работаю по скользящему графику, а моя подруга Лена и наши милые Чип и Дейл на пятидневке. Поэтому такую большую редкость, что мои выходные оказались суббота и воскресенье, решили использовать, совместив приятное с полезным. Близнецы пригласили нас к тетушке в деревню. И картошку поможем окучить и на пасеку сходим, медку пососем. Подруга ночевала у меня. В 6:00 утра ребята заехали за нами на военном уазике без крытого верха.
Зарождался прекрасный летний день. На протяжении всего пути, мы восхищались просторами и любовались малыми деревушками, и рассеянными вдоль дороги домами. Солнце светило ярко, а в воздухе царило веселье и бодрость, а по ярко-голубому небу плыли кудрявые облака. Через час двадцать пути, мы были на месте.
На краю деревни, добротный бревенчатый дом «улыбался» нам милыми окнами. Цветущий палисадник, огорожен невысоким забором. За домом банька, шикарный огород с теплицей и парниками. За огородом, 30 соток картофельник, за ним тропинка к озеру. Левее от дома, километра полтора, в лесу на полянке, пасека. Но пчелы хозяйничали тут повсюду. Тетя Надя и дед Леша были рады видеть нас снова. В доме было уютно и прохладно. На столе дожидался завтрак, теплые оладушки, парное молочко, клубника. Распаковали привезенные припасы и гостинцы. Позавтракали, мило беседуя. Пока не так жарко, пошли на картофельник поработать. Как говорится, сделай дело, гуляй смело. А чтоб было веселей, устроили соревнование. Команда мужчин «Электровеник» оправдали свое название. Эти три «электровеника» были очень шустры, окучивая картошку и собирая сорняки. А наша команда «Квас вдвоем» была менее результативна. Но все равно, победила дружба.
Пять часов работы утомили, конечно, да и жара донимала. Ну, все, баста, айда купаться и обедать. Спустились к небольшому озеру, окаймленному зарослями камыша и россыпью кувшинок. На озере было много ребятни. Кто-то плескался на отмели, кто-то нырял с мостков. Мы, с удовольствием, присоединились. Ворвались в эту прохладу, поднимая ослепительно белые брызги. Пригревает теплое солнце, мир такой светлый, наполнен запахами разнотравья. Одно лишь нарушало мое чувство умиротворения, это гуси, не боятся людей, плавают рядом. А я вот боялась, что какой-нибудь гусь клюнет меня по темечку. Обошлось, слава Богу. Вдоволь наплескавшись, пошли обедать. И за обедом, махом, набрали все те калории, что сбросили на картофельнике. После обеда, вернулись на озеро, где до вечера купались, загорали, отдыхали.
Провожали закат на окраине деревни у костра. Пекли картошку, в небольшой коптилке, коптили рыбу, пойманную дедом накануне. Дед угощал нас своей фирменной медовухой, такой игристый напиток градусов 12. Прибегала детвора, рассказывали им всякие страшилки. Потом пели песни под аккомпанемент дедовой гармошки. А когда дед с тетей Надей ушли, мы еще долго пели под гитару. Облака, закрывавшие луну, разошлись, и ночное светило залило деревню своим светом. И мы созерцали округлости полной луны. В час ночи погасили костер. Пошли спать, ведь завтра наступит новый удивительный день. Леночка улеглись на веранде. А мы в сарае, куда дед уже начал складывать свежее сено. Сперва оно поколючилось, а потом стало нежней, чем пух…
Проснулись мы вместе с деревенскими петухами, измазанные зубной пастой. Эта сладкая парочка «Твикс» вспомнили детство золотое. Сходили искупаться. Потом пошли по ягоды. Вначале не спеша шли чистым полем, впереди лес необозримый величавый. В общем, нагулялись, надышались, набрали земляники 5 литров и 8 литров черники. Пришли, позавтракали, поспали чуть-чуть. Потом снова праздно отдыхали на озере.
После обеда, в четвертом часу, засобирались домой. Пока доедем, да дома кой-какие дела имеются. Покидали в машину свои вещички, поставили корзинки с клубникой, ведерочки с земляникой и черникой, пакеты с огородной всячиной. А пчелы кружили вокруг нас. Все мы сердечно попрощались, дав обещание, обязательно приехать.
Уселись в машину «согласно купленным билетам». Дейл за руль, Чип рядом. Мы с Леной на заднее сиденье в благоухание клубники. Взревел мотор, машина тронулась с места, тогда еще ни кто не знал, чем кончится поездка. Едем, местных пчел в ягодах везем, болтаем. В кармане своего сарафана, я нащупала сочную грушу. Как она там очутилась, не помню. Наверно когда мыла фрукты, машинально положила, запас кармана не дерет. Предложила ее подруге, та отказалась. Ну, думаю, не пропадать же добру, съем.
Мы выезжали из деревни, когда Ленуська вспомнила, что забыла свои любимые тапочки. Дейл притормозил и собирался развернуть уазик. Я уплетала грушу. Шлейф аромата груши приманил пчелу. И я не заметила, как откусила кусочек вместе с ней. Почувствовав укус, громко вскрикнула и открыла рот. Мгновенно обернувшиеся на мой вскрик, друзья замерли, увидев вылетевшую из моего рта пчелу. А Чип сказал, что как шпаги глотают, он видел, а вот, что пчел обсасывают и на волю выпускают, нет. Превозмогая боль, ответила что, у каждого свой вкус. Потом всеобщие ахи-охи, вопросы как ты и тому подобное. Успокоила их, что все нормально. Запила водой таблетку от аллергии, которая всегда найдется в моей сумочке.
Мы продолжили путь, забыв про Ленуськины тапочки. Я чувствовала, как раздувается мое лицо, глаза превращаются в щелочки, губы в сардельки. Окружающие пейзажи не радовали. Ленуська постоянно обтирала меня влажным носовым платком, легкий ветерок обдувал в открытой машине. Но все равно, мне казалось, что мои щеки вылезают за поля моей панамы, а бесплатному ботэксу позавидует и сама Маша Распутина. Говорить я не могла, только мычала. Время от времени, Дейл поглядывал в зеркало заднего вида и прибавлял скорость. Из проезжающих мимо машин, на меня откровенно, пялились. Интересно, что думали люди, или она от природы такой урод, или, эва как, на нее полнолуние подействовало. А на заправке меня фотографировали на мобильники. Жаль автограф не брали, ведь это был пик моей славы. В этот день Я была, королева бензоколонки.
На подступах к городу, есть районная больница. Туда мы и завернули. Провожая в приемный покой, близнецы смотрели на меня по-разному, один с сочувствием, другой с восхищением. Еще бы живое чудовище наяву видит, да оно еще и не кусается.
Помощь мне оказали, сделали два укола для снятия симптомов удушья и отечности. Задание на дом: холодный компресс, таблетки от аллергии, покой. Друзья доставили меня домой уже в лучшем виде. Лена осталась, до вечера, ухаживать. К вечеру мой фейс приобрел божеский вид. Заехали ребята проведать меня и забрать Лену. Успокоила их, что теперь все хорошо, зная, как они за меня переживают. Хорошо, что хорошо кончается. Теперь, вспоминая об этом, представляю, как я выглядела. И мне смешно и я сожалею, о тактичности моих друзей, что не фотографировали меня. Но кто знает, может быть, нам представится еще такая возможность. Siriniya. Июль 2012.

По-старинному преданию в стенах нашего планетария, был замурован живьем некий монах Иннокентий. Он обладал даром пророчества о далеком будущем. Был непостижим для своих сограждан и церкви. Был предан анафеме и замурован, так как в наших краях на кострах не жгли…
Ночь с 5 на 6 июня, мы с подругой, решили провести в планетарии. Хотели понаблюдать, на рассвете в подзорную трубу, за редчайшим событием — прохождение Венеры по диску солнца. И вот, вуаля, мы вместо ее мамы, сторожим планетарий. Но нам было не до Венеры, а ведь нас о призраке предупреждали…
Настроение у нас было хорошее. Мы еще шутили, прихватив бутылочку «Шардоне», что привидение третьим будет. Заступили в 21:00. (В 6:00 тетя Шура подхватит эстафету дежурства, чтобы как положено в 8:00 сдать ключи. А мы домой, благо подруга живет на той же улице где планетарий.) Заперли двери и запасный выход. На улице было пасмурно и прохладно, закрыли все окна. Дверь в обсерваторию заперта изнутри. Там есть вход с улицы, поэтому мы не знаем, был там кто-нибудь или нет. Но предполагалось, что в эту ночь, должен трудиться местный «Галилео».
Вначале мы не спеша обошли все открытые помещения. Покрутили огромный глобус, «побалакали» с портретами великих людей. Потом уютно устроились в небольшом лекционном зале. Выключили свет. Включили легкую музыку и звездное небо. И с бокалом вина, отвлеклись на мгновение от повседневных дел и забот. Наслаждались музыкой, темнотой, яркостью звезд, пусть и ненастоящих. Было здорово. Закончился диск, мы молчали, видимо стали засыпать…
Часы в коридоре пробили полночь. Вместе с последним боем стали доноситься таинственные звуки, а у нас по коже «побежали мурашки». Легкий «Шардоне «и дремота улетучились. Выбежав в коридор, мы увидели разбросанные всюду рекламные буклеты, до этого лежащие, аккуратной стопкой, на столе при входе. Вдруг погас свет. С этого момента мы потерялись во времени и были словно в лабиринте. Как «сиамские близнецы», мы были неразлучны, шарахаясь по коридорам. Тусклый свет из окон и «мобильники» подыгрывали играм теней. Где бы мы ни проходили, за нашими спинами, скрипели или хлопали двери. За окнами шумел дождь. Мы оказались в фойе, плюхнулись на мягкий кожаный диван. Шорохи и завывания пугали. Решили ни куда не двигаться с этого места. На противоположной стене «загадочно улыбались» портреты Коперника и Джордано Бруно. Неожиданно, из стороны в сторону, закачался Коперника портрет. Как завороженные смотрели мы туда, пока он с грохотом не свалился. По сводам старинного здания разнеслось гулкое эхо. Наши волосы «встали дыбом» и если бы мы, в этот момент воспользовались бы, лаком для волос сильной фиксации, то домой бы пришли, с нехилым ирокезом. Внезапно упала тишина. И я увидела несущуюся на нас легкую дымку. Бессознательным движением руки, стащила с ноги шлепку и кинула с криком, зашибу. Оказалось, могу иногда попадать в цель, разбила нафиг форточку. Нам показалось, что мы слышали, как падали на пол даже самые мельчайшие частички. Впоследствии выяснится, что дымку видела только я, наверно была под большим впечатлением. От звонка в дверь, пришедшей тети Шуры, мы подпрыгнули как от удара током. Увидев, наши обалдевшие лица, она сразу поняла, что здесь снова пролетал ураган «Иннокентий». Вошла, оценила масштабы бедствия, улыбаясь проделкам потревоженного духа.
Наконец то, к нам вернулось ощущение реальности. Объясняться некогда, надо устранять. Вызвали «спасателей» в лице двух братьев-близнецов. Наши милые «Чип и Дейл» все поняли, приехали быстро. Привезли с собой: клей, инструменты, стекло. Навели порядок, нашли мою шлепку на улице. Подбадривали нас шутками, что мы, мол, так и знали, что девчонки его, как следует, погоняют.
В общем, в 8:00 утра планетарий распахнул свои двери веселой детворе. Венеру мы высматривали днем в морской бинокль, но так и не разглядели. А про дух монаха так и не поняли, толи он всех чужаков, по ночам, так встречает, толи обиделся на нас, что бокал вина не предложили. Вот такая история, хотите, верьте, хотите, нет.
Siriniya. июнь 2012.

-Мальчик жил в Отшибе, нет его хата не стояла на краю села, просто их хуторок называли Отшиб. Потому что сколько то лет назад особо радивый за посевы фермер приказал перепахать грунтовую дорогу ведущую к Отшибу. Правда Отшибом их хутор называли ещё до того, ещё в те времена когда тут стояла бригада МТС, еще тут жили люди, гремела по сезону техника, что-то пахалось и сеялось. Мальчик тех времен не помнил, ему было всего то десять лет. Три из низ он жил без родителей.

Была в этом бездорожьи своя хорошая сторона их Отшиб не трогали никакие коммунальщики. Они бедовали. Они, это дед Иван, четыре старухи от семидесяти до восьмидесяти и он, Мальчик. Когда и почему им отрезали электричество мальчик не помнил, но кто-то ушлый, тогда еще жили тут такие ушлые, кинул куда то провод и в хате у каждого стояла розетка да пара ламп.

Пенсия старикам приходила на карточки, хлеб все давно пекли сами, а Мальчик жарил лепешки. Конечно любая из бабок да и хромой Иван взяли бы Мальчика к себе, но он же был семейный, он не сдавался. К нему пару раз в год приходили родители. Старики подкармливали его, подстирывали, к бабке Соньке ровно раз в три месяца приходили дети и внуки, они зажиточно жили в большом селе. Все работали, все учились, давно звали Соньку к себе, но она как и повелось говорила

-Ох, помру я без своей хаты, да и могилки вон будут неухожены, да полисад зарастет, да и Мальчик как?
И действительно казалось что смерть пощадила стариков на Отшибе и ждет когда подрастет Мальчик. За три года с того дня как ушли в город на заработки его родители только столетняя Ксанка померла, ну так перед этим десять лет хворала.

Сонькина дочь стригла Мальчика заставляла отпаривать цыпки с ног, он краснел, пыхтел парился, обещал что к следующему их приходу всё отмоет, но через три дня забывал и снова наращивал себе пятки. Сонькины дети приносили ему одежду от своих и соседских пацанов, причем частенько Сонькина дочь прикупала ему новые парусиновые туфли по три пары елозила ими по траве, чтобы немного замазать и говорила

-Вот Саньке брали, не сносил, растет как на дрожжах, а тебе в самый раз будут.

Иначе Мальчик очень стеснялся и мог убежать…

Мальчик не был беден если мерить бедность отсутствием денег, деньги у него водились.

Бродила по бабкам история о том, что Алка, мать мальчика, всё никак не могла забеременеть и уже с мужем своим Коляшей бухали они в полный рост. Уже носы их покраснели и глаза стали рыбьими, как в какую то очередную пьянку угораздило довольно зажиточного фермера из села километров за тридцать Алку поиметь. Ни Алка, ни сам фермер даже вразумительно вспомнить не могли было оно там чё или брешут алкаши. Но Алка оказалась беременной и по срокам как-то можно было подумать. Фермер владел много-землями, держал свою, голов на тысячу, свино-ферму и начиная с весны брал Мальчика на подработки. Так денег не давал, жены опасался, а вот переплачивал хорошо. На всякий случай, вдруг перед Святым Петром ответ держать.

А ещё Алка с Коляшей заложили ему как-то свои земельные паи, хромой дед Иван документы выкупил, оформил карточку на свое имя и сдал паи в аренду. Потому и приходили к Мальчику родители. Приходили один раз весной и один раз осенью муки да масла подсолнечного набрать, тот по паям получал. Бывало даже бурак давали и арбузы, бывало и ячменя перепадало и семечки. Про то что документы давно выкуплены им не говорили. Дед Иван как отдавал бумаги научил.
-Смотри Малой, коли щас им про бумаги скажешь они ж их опять снесут. А снесут да продадут, тут про тебя и забудут, тут тебе дорога в детский дом. Не, я не говорю тебе что в детском доме плохо, вон скока нынче детей опекают, деньгу неплохую рубят и малышня вроде как с семьей, но решать тебе.

И Мальчик решил что будет ждать. И ждал.

Мальчик крепко знал что деньги просто так тратить нельзя, что бывают черные дни, как у бабки Ксанки когда прихватило ейное сердце, а денег на город не было. Бабка Ксанка дышала часто и страшно, а врачиха не схотела идти по паханке больше десяти километров. Они положили бабку на тачку и выкатили на дорогу. И пока катили дед Иван чертыхался.

-Были бы деньги на черный день отложенные, сунули бы этой падле, а то вон толкай.

Тяжело катили, хромой дед Иван тянул, а Мальчик толкал, раз двадцать останавливались отдыхать. Когда выкатили шофер со скорой помощи прямо из кабины начал материться, что запарился совсем от жары, что у него обед давно, что их таких тут целый район, а бабка Ксанка уже не пугала их своим всхлипом, она умерла ещё в середине паханки, просто они так устали что не обратили на это внимание. Назад они её только к утру дотянули.

Но урок Мальчик вызубрил, в кармане должно лежать, лучше не доешь сегодня, но отложи на завтра. Черный день о своем приходе не предупреждает…

Хочу рассказать вам сказку. Только свою. Хотя все её знают, но там почему-то про лягушек. Ума не приложу, при чём тут лягушки? Во-первых, лягушки по кухне не бегают в поисках съестного. Во-вторых, лягушки не могут забраться на стол. В-третьих, они умеют плавать. В общем, сказка эта — моя и совершенно не про лягушек! Хотя к лягушкам я отношусь очень нежно)))

Шла тяжелейшая война. Все мужчины ушли на фронт, даже дедушка был на фронте врачом. А бабушка тоже была врачом, но в тылу, в госпитале — ведь у неё было двое детей. Только тогда она была совсем не бабушка, а молодая, очень красивая женщина. И детей у неё было уже не двое тогда, а в живых осталась только дочка-первоклассница. Маленький трёхлетний сын умер у неё на руках от пневмонии, потому что лекарств для него не было. Бабушка ещё не знала, что у неё родится ещё одна дочка, попозже. Да и от мужа она почему-то перестала получать письма и очень тревожилась за него. Она не знала, что он был контужен, попал в госпиталь, а писать не мог.
А дочка её ходила в школу, ведь даже во время войны дети учились и ходили в школу. И, несмотря на войну, они делали домашнее задание — писали упражнения, решали примеры. Только тетрадей у них не было, а были старые газеты, на которых они и писали между газетных строчек карандашом. А ещё дочка, как и все дети, росла и всё время хотела есть.

Вот я её спросила вчера: Мам, ну почему ты съела эту ветчину, если тебе показалось, что она несвежая?! А она ответила: Да вот, со времён войны не могу выбрасывать еду!

Но я отвлеклась. Девочка после школы приходила в госпиталь где работала её мама врачом, потому что там давали обед: заваренную в кипятке ржаную муку, иногда с каким-то растительным маслом. Почти с несъедобным названием. А ещё там было тепло. Девочка садилась в сторонке на скамеечку и делала уроки.
А сторонка эта представляла собой кровать, на которой лежал обожжённый танкист. Поэтому на него не могли даже класть простыню, а ему сделали что-то наподобие палатки или навеса, чтобы одеяло не прикасалась к телу. Он, конечно, выжил чудом. Он как-то ухитрился выбраться из горящего танка. Может быть, его вытащили товарищи. В общем, его мазали лекарством каждый день, и он уже шёл на поправку, но лежать ему было в палатке очень скучно — как же ты будешь с кем-то разговаривать, если ты его даже не видишь или видишь в маленькую щёлочку. Поэтому он и подружился с маленькой девочкой, которая каждый день приходила после школы и сидела около него. Они беседовали, и он рассказал ей одну сказку. То есть, может быть, он рассказывал ей разные сказки, но я знаю только про одну.

А потом война закончилась, все вернулись в Москву, только у дедушки, а он был тогда и не дедушкой вовсе, тряслась голова. И ещё родилась маленькая девочка, которую все звали Кроха.

И когда был ДЕНЬ ПОБЕДЫ, все взрослые побежали вечером на Красную площадь смотреть салют. А старенькую прабабушку, которая тогда была просто бабушкой (это я своим появлением на свет сделала её прабабушкой, а Кроху — тётушкой) и ту девочку-школьницу оставили сидеть с Крохой. Девочка так горько плакала, что её соседка по коммунальной квартире, а других квартир тогда и не было, Марфуша, согласилась посидеть с Крохой и отпустила бабушку и девочку на салют. Марфуша была монахиней из разорённого монастыря. Она жила в комнате с другой монахиней, постарше. Им дали одну комнату на двоих, решив, что они сёстры, потому что они обращались друг к другу так: сестра!
А когда девочка выросла, она вышла замуж, родила дочку и рассказала ей эту сказку танкиста.
А теперь уже я, эта дочка, расскажу вам эту сказку :-)

Так вот, сказка танкиста:

Бегали две мыши по кухне в поисках съедобного. Уже забрались на стол и бегали там, пытаясь заглянуть во все банки-склянки, как вдруг неожиданно свалились в большой кувшин с молоком, который стоял на столе. Одна мышь сразу вспомнила, что она плавать не умеет, горло кувшина очень скользкое, выбраться она не сможет, поэтому она сложила лапки и, не рыпаясь, тихо пошла ко дну. Другая же мышь продолжала бить лапками и пыталась удержаться на плаву. Уже совершенно изнемогая от усталости, она вдруг почувствовала, что ногами стоит на чём-то твёрдом. Опираясь на вдруг возникшую опору, она выпрыгнула из кувшина и убежала. На что же она смогла опереться задними лапками? Ответ все уже все знают: она сбила масло!

В общем, я понимаю это так: надо биться до последнего. И тогда вы выберетесь из горящего танка и ваши товарищи дотащат вас до госпиталя, где вам сделают простынную палатку над кроватью и вылечат.

Будем бить лапками, господа!