Улыбка очень красила бабулю, и ее лицо сразу становились совсем молодым и обаятельным. В нашей семье законы Менделя соблюдаются свято: я, то есть третье поколение, очень похожа на бабулю - разумеется, на бабулю из того, далекого теперь уже прошлого…
Бабуля, впрочем, как и я - вовсе не красавица. Признанная красавица в нашей семье - мама. Но зато у нас с бабулей, о чем мы обе прекрасно осведомлены, есть во внешности эдакая загадочная чертовщинка, морок, необъяснимая притягательность, которая проявляется неким роковым для мужчин образом только тогда, когда мы с бабулей сами этого хотим…
Вот это самое умение, к счастью, и передалось мне по наследству от бабули. Срабатывает оно безукоризненно, особенно если учесть, что минимум девяносто пять процентов этой самой сильной половины открыто или в глубине души считают нас, женщин, недоумками и существами низшего порядка… Kinder, Kirche, Kucher - мы по-прежнему рабыни, нас это устраивает - ничто не меняется в нашем бедном мире, хотя с другой стороны, откровенно говоря, я всегда с неодобрением относилась к феминистическим выходкам своих подруг по угнетаемому мужиками классу.
Так вот, на этом-то нашем мороке мужчины и прокалываются насмерть. Со мной, по крайней мере. Потому что они не знают, по каким правилам я с ними играю…
- Знаешь, почему я тогда от тебя ушла? - пробормотала я, вертя в пальцах тонкую ножку рюмки.
Он исподлобья посмотрел на меня.
- Почему же?
- Потому что ты жил исключительно по правилам, - сказала я. - Ты всегда неукоснительно подчинялся им. Хотя правила эти не всегда были для тебя хороши и устанавливали их другие люди. Потом эти правила менялись и ты тут же тоже менялся согласно этим, новым правилам. И ты, Сережа, к сожалению всегда был слишком правильным для меня, непутевой и неправильной женщины.
Он загасил сигарету, раздраженно смяв фильтр в пепельнице в комок.
Я усмехнулась:
- И еще меня всегда раздражала твоя привычка вот так изничтожать в пепельнице фильтры от докуренных сигарет. По-моему, это первый признак неврастении.
- Могла бы мне сказать об этом и раньше, - пробурчал он обиженно.
Как мальчишка, ей-Богу.
Люблю ездить в деревню к бабульке. Приедешь, спросишь: «Какие у вас тут новости?» А она тебе и отвечает: Ну, какие новости… дед Антон третий гроб на мусорку попер - сам себе стругает каждые два года, а не помирает никак, а грабы гриют… Дерево токо переводит… Певень соседский накинулся на новую машину… Унук к Петровне из города приехал, машину надраил, а певень в свое отражение лупиться стал. Всю дверку ободрал, поганец. Пришлось пеуня на суп, а двери у ремонт везти… А помнишь ты храмога Мишку, нечто был жанат на Таньке Синеглазке, ну что родня Храмой Палине… И тут понимаешь, что ЭТОТ НАРОД победить нельзя:)))))
Вместо того, чтоб ругать правительство, жаловаться на обстоятельства, давайте сегодня займёмся своей жизнью: скажем ласковые слова любимым, приготовим на ужин что-нибудь вкусненькое, соберём вместе семью, просто поговорим о приятном, о том, как нам хорошо вместе, навестим родителей, поможем им по хозяйству. Прочитаем интересную книгу, займёмся спортом, а в выходные махнём с друзьями на природу! При чём именно с друзьями, а не с водкой, чтоб получить полноценное наслаждение от близости с природой и от общения с близкими. И мир сразу изменится, и краски станут ярче, и счастье повернётся в нашу сторону!!!
У мужа бескомпромиссное мнение на счет шкафа: на своих полках он может делать все, что хочет, потому, что он - Настоящий Мужик!!! Мне же страшно туда просто смотреть: клубочки с одеждами и разноцветными носками мило переплетаются там каждый день в жутком беспорядке… Самое угнетающее, что с ЭТИМ ничего нельзя сделать… Никогда… Даже если каждый день раскладывать все по полкам - с утра результат одинаков - злобные колобки из вещей!!! А еще два высших образования!!! Я умоляла, просила, изрыдала ванну слез и парочку тазиков, злобно грызла диван, периодически закатывала скандалы мужу с метанием в стену различных предметов интерьера - результат нулевой… Ну не разводиться же с ним из-за беспорядка в шкафу в самом деле!!! Три бессонных ночи и я нашла решение - я купила второй шкаф для мужа. Двери закрыты и ноги моей, вернее руки там не бывает… Два раза в неделю он выдает мне грязные вещи в стирку и в нашем доме - тишь да блажь… В моем шкафу - настоящий порядок, а в его… наверное так, как должно быть у Настоящего Мужика…:)))
Я не скажу ничего нового в своих письмах, по крайне мере, о чем бы Вы сами не задумывались хоть раз в жизни. Где-то видели, где-то слышали, и, возможно, где-то даже прочувствовали. Возможно, вопросов будет больше чем ответов, а иногда ответы будут без вопросов. Кстати, не знаю, что страшнее.
Мы ко всему подходим со своими мерками - и благо, если измеритель понимает, что его лекало не есть последняя инстанция. Сейчас проще всего отстаивать свою точку зрения в Интернет. Причем в форме, в которой в реальной жизни мы не высказываемся - поскольку реально можно получить, а через монитор… через монитор же ведь даже в лицо тебе не плюнут… Вообщем, мы все виртуально близкие, точнее виртуально недалекие в той или иной степени… в смысле не воспитаны в этой области…
В Интернете мы, наконец, начинаем верить в мифы и сказки - именно тут мы встречаем троллей, флудеров, юзеров… иногда встречаемся даже с пишущими-дышащими кухонными приборами - чайниками (прям, как в сказке о Красавице и чудовище… Помните, там посуда была вся живая)…
Интернет, учит многому - например, ненавидеть, тех, кого ни разу не видела; тратить время, которого у меня нет; изобретать новые блюда, например, жареный суп…
Только вот вопросы встают перед нами: а когда мы начнем жить реальной жизнью? Зачем нам все эти практически не практичные вещи? Когда мы разомкнём этот порочный круг - чем хуже жизнь, тем больше мы в интернете, чем больше интернета, тем хуже наша реальная жизнь! Где тот рыцарь в блестящих доспехах, который отрубит голову этому дракону?
Хотя в интернете есть один плюс - реальный мир спас себя от меня, запустив меня во всемирную паутину.
Поставить цель и правильно оценивать ситуацию - далеко ещё не всё. У вас должна быть и решимость действовать, ибо цели, желания, устремления становятся реальностями только в результате конкретных действий. «Hападение - лучшая защита», - любил повторять адмирал Уильям Халси и добавлял, что этот девиз применим не только в войне. Любые проблемы - личные, государственные, военные, - по его словам, делаются менее сложными, если от них не увиливать, а встречать лицом к лицу. Коснитесь чертополоха робкой рукой, говаривал Хасли, и он вас уколет, ухватите смело, и его колючки раскрошатся.
Мало кто знает, что создательница знаменитого «Карлсона» - Астрид Линдгрен - в 30−40-х состояла в ультраправой национал-социалистической партии Швеции (Nationalsocialistiska Arbetarpartiet), аналоге немецкой НСДАП, а сам Карлсон списан со второго человека Третьего Рейха, Германа Геринга, с которым она дружила все 30−40-е, а познакомилась еще в 1925 году, когда он, будучи лётчиком-героем Первой мировой, устраивал авиашоу в Швеции. «Моторчик» Карлсона - намек на Геринга-авиатора. Но все ещё интереснее. В книгах Астрид Линдгрен их главный герой, Карлсон, постоянно употребляет наиболее расхожие фразы своего прототипа. Знаменитое: «Пустяки, дело житейское,» - любимая поговорка Геринга. «Я мужчина в самом расцвете сил,» - тоже одна из наиболее расхожих фраз этого жизнерадостного весельчака, «ужаса человечества». И ему же, Герману Герингу, принадлежит сама идея о моторчике за спиной, которого ему в жизни так не хватало - именно это он сказал однажды в кругу друзей, в числе которых была и Астрид Линдгрен.
Существуют правила воспитания ребенка в семье самурая.
С младенчества нужно поощрять в нем смелость, никогда не дразнить и не запугивать. Ведь если ребенок с детства привыкнет бояться, он пронесет этот недостаток через всю жизнь. Ошибку совершают те родители, которые учат детей бояться молнии, запрещают им ходить в темноте или рассказывают ужасы, чтобы те перестали плакать. Кроме того, если ребенка много бранить, он станет застенчивым.
Нужно избегать формирования у детей плохих привычек. Ведь если плохая привычка укоренилась, сколько ни упрекай ребенка, он не исправится. Что же касается правильной речи и хороших манер, нужно постепенно приучать детей к ним. Пусть ребенок не ведает о корыстолюбии. Если в этом отношении он будет воспитан правильно, все остальное приложится само собой.
Ребенок, выросший в неблагополучной семье, будет непослушным. Это естественно. Даже птицы и звери подражают поведению окружающих особей. Кроме того, отношения Между отцом и сыном могут ухудшиться вследствие неправильного поведения матери. Мать любит свое дитя превыше всего на свете и поэтому склонна заступаться за него, когда отец делает ему замечания. Если мать становится на сторону ребенка, между ним и отцом не будет согласия. Часто мать заботится только о том, чтобы ребенок опекал ее в старости.
Я встал, распахнул окно пошире, по пояс высунулся наружу, в прохладную, душистую весеннюю ночь. Вдохнул, улыбнулся, выдохнул, улыбнулся ещё шире, снова вдохнул. И понял: вот чего-то в таком роде я и хочу. Чтобы так было всегда. Чтобы любое моё действие было простым, радостным, естественным и в то же время совершенно необходимым - как дыхание. И не только моё. Всякое действие. Жизнь. Вообще. Любая. Везде. А всё остальное несущественно.
РЕСНИЧКА
РАССКАЗ
«Продаются овцы…» Она зачеркнула написанное, взяла другой лист бумаги, подумав, написала: «Продаётся стадо овец. Телефон…» Стадо или отара? Правильней, кажется, отара. Впрочем, какая разница? Пусть будет стадо, так народу привычнее. Аля дописала телефонный номер, запечатала бумагу в конверт. Ну, вот, пусть будет так. Жаль, конечно, овечек - последнее живое, что от мужа осталось. Да ведь сил больше нет их содержать. А корм? Денег еле-еле хватает, да и не хватает даже. Спасибо, вон свекровь помогает. Золото, а не женщина. Ещё когда Миша был жив, поругивались они со свекровью, ну это и понятно, со всякими бывает, на то она и свекровь, чтобы невестку уму разуму поучать. А как погиб сын, стала Аля для свекрови дороже дочери родной. Если бы не она, как бы ещё жизнь повернулась? Аля вздрогнула, боясь даже представить это
И всё же овец нужно продавать. Зарплата учительская давно на исходе, вон, к новому году и на стол купить чего-нибудь вкусненького, денег нет. Э-хе-хе. Одиночество проклятое. Надменной хозяйкой в чужом дому воцарилась она в судьбе Али. Ни мужа, ни детей, ни будущего. Кому она нужна? Не молода уж, за сорок. Да и помоложе была бы? Много ли на селе нормальных мужиков, годных ей в женихи? Нет, она неприхотлива, но всё же… Спилось село. Крепко спилось. Из непьющих-то, пожалуй, один отец Исакий, да и тот монах. Миша не пил, нет. В студенчестве, правда, в компаниях попивал, и как в органы устроился, было поначалу. Но очень быстро завязал. Что ты! Там такое кубло оказалось - только и держи ухо востро, чуть зазевался - по плечи уши с головой вместе отгрызут. Отгрызли…
Аля вздохнула, встала, не спеша, оделась, пошла бросать письмо в ящик. Почта соседствовала с сельповским магазином. Надо бы зайти, чего-нибудь к ужину подкупить, а то опять одной картошкой питаться придётся. Овец Аля не трогает. Не потому, что боится губить живность, в конце концов, можно и соседей попросить, за чекушечку. И зарежут, и освежат, и шерсть чин по чину будет. Не в этом д ело. Тут другое. Тут ножом по памяти мужа. Уж он-то овечек любил самозабвенно. Как из органов ушёл, решил фермерством заняться, а толку? Через фермерство это самое и сгинул. Из-за овечек этих.
А всё же Аля их жалела, может, даже любила по-своему. А как же? Не возможно женскому сердцу без любви. Нельзя, страшно это. Аля свернула к магазину, но вспомнив, что в карманах пусто, пошла домой. Можно было бы взять в долг. Продавщица своя - Мишина двоюродная сестра. Но Аля стыдилась занимать, стыдилась укоризненных огоньков в глазах родственницы, надменных складочек над уголками её губ. Нет уж, пусть опять картошка. В холодильнике баночка грибков оставалась. Хотела к новому году приберечь, да теперь чего уж, теперь овечек продаст, деньжата появятся. Сырку подкупит, колбаски, холодец на куриных ножках сделает. Только бы нашёлся покупатель, только бы нашёлся. Овцы хорошие, тонкорунные, особой породы. Неужели же никому такие не нужны? Быть такого не может.
Аля вернулась домой, разделась, прошла на кухню. Открыла холодильник. На второй полочке банка грибов, да полпачки маргарина. Внизу пара свеколок. Да в морозильнике шматок сала - гостинец от свекрови. Всё. Аля, поколебавшись, достала грибы.
Нет, раньше всё было не так, всё было по-другому. Когда был жив Миша, был жив Артёмка. Весело было в доме, живо. Хорошо они жили, дружно, мирно. Господи, Господи, ведь было же это! И рухнуло всё в одночасье. Сначала Артёмка утонул, потом вот Миша… погиб. Аля всхлипнула и, чтобы не расплакаться, часто заморгала на потолок. Нельзя плакать. Что толку? Плачь - не плачь, былого не воротишь. Аля вздохнула, перевела взгляд с потолка на цветы с подоконника. Геранька распустилась. Цветочки синенькие с фиолетовым подбоем. Незатейливые, а красивые. Согревает душу такая вот незатейливая красота-то. Почему-то Але вспомнился курортный парк. Розы. Это через полгода после гибели Артёмки. Она едва пришла в себя тогда. Да что говорить, единственный ребёнок утонул. Так нелепо, так больно. Господи, Господи, какая бы мать не отдала бы свою жизнь, чтобы вернуть жизнь сына? Аля долго болела, и чтобы восстановить силы, хоть чуть-чуть привести в порядок нервы, Миша купил ей путёвку в Кисловодск. Она не хотела ехать, но он настоял.
- Мне нужна здоровая жена. Здоровая! Которая нарожает мне детей. Вот именно. Ну, что ты, Алечка. Ну, успокойся. Жизнь это, понимаешь. Поезжай, отдохни, подлечись. Всё ещё у нас будет. Всё будет…
По совету лечащего врача, Аля много гуляла в парке, дышала кислородом. И вот как-то раз, уже после ужина, прогуливаясь через Долину роз, увидела, нет, услышала приятный голос молодого мужчины, разговаривавшего с невидимой собеседницей по мобильному телефону:
- Заинька, ну что ты, право, ну, какие женщины? Перестань, солнышко, что ты выдумываешь? Я в парке сижу, воздухом дышу. Ну, честное слово, котик мой, ну как ты могла такое подумать? Незабудочка моя, ты же знаешь, что кроме тебя для меня в мире никого нет и быть не может. Ромашка моя, ресничка моя…
Ишь ты, ресничка… Миша не баловал Алю ласковыми словами. Не умел. Или стеснялся. Жили они и без того хорошо. Он жену не обижал. Ни-ни. И думать о таком не смел. Ласкал. Подарки дарил. Но чтобы вот так: ресничка моя… Аля с интересом посмотрела на молодого человека. Так. Ничего особенного. Невзрачненький даже. Худой, маленький. А голос приятный, добрый. И вот это вот: незабудочка, ресничка. Але с необычайной силой захотелось домой, к мужу. Чтобы он приласкал её, обнял и прошептал бы в самое ушко: «Алечка, солнышко, ресничка ты моя».
С тех пор она не могла забыть того мужчинку. Запал он ей в душу. Не внешностью, нет, голосом, искренностью, а Аля была абсолютно уверена, что слова его были искренни. А как же? Такие слова и вдруг ложь? Ребятки, не гневите Бога. Такими словами не разбрасываются.
Она вернулась домой из санатория вовремя, чтобы не огорчать Мишу. Муж обрадовался. Приласкал. Обнял. И всё такое. Но вот слов тех заветных так и не сказал. И впрямь не умел или стеснялся. Он ведь всё-таки мужчина, глава семьи, так сказать. Ничего. Скажет ещё. Когда-нибудь. Непременно скажет. Прямо в ушко. По-доброму так. Искренне:
- Солнышко моё. Алечка любимая. Ресничка моя.
И от этих слов закружится её голова. Потекут по щекам умильные слёзки. Скажет. Обязательно…
Миша погиб через два месяца. В сентябре. И вот теперь она одна. Ни детей, ни мужа. Аля всхлипнула снова и спешно достала семейный альбом. Свадебные фотографии. Мишка здесь смешной. Луковка торчит. Гости пьяненькие. А вот Артёмкины фотографии. Ты мой мальчик. Вот он в машине, вот со свёкром на тракторе, а это зимой, на льду озера. Здесь и погиб, провалившись под лёд. Вроде бы на этом самом месте. Аля спешно переворачивает страницу. Вот они всей семьёй в Ленинграде, вернее, в Петербурге, конечно. Это за полгода до Артёмкиной гибели. А затем несколько листов с фотографиями погибших защитников Белого Дома. Это ещё Миша собирал. Вырезал из «Литературной России». Не то чтобы политикой увлекался, но считал расстрел российского парламента личной трагедией что ли. Она не осуждала, а вскоре и привыкла к этим скорбным свидетельствам недавней истории. Бывало разложит их на столе. Лица знакомые, почти родные. Особенно молодёжь. К этим у Али особое чувство. Дима Артамонов, семнадцать лет; Олег Иванов, семнадцать лет; Кирилл Матюхин, восемнадцать; Денисов Рома, совсем мальчик, пятнадцать лет; ещё один Рома, Верёвкин, семнадцать; Слава Бондаренко, восемнадцать лет; Саша Житомский, семнадцать; Кузьмин Серёжа, семнадцать; Песков Юра, восемнадцать; а вот девочка. Марина Курышева, красивая, шестнадцать лет. Ах, ты, Господи, Боже мой. Как же это так, ребятушки вы мои? Жили себе. Детишек бы нарожали. Эх… А матерям-то каково? Как матери-то перенесли гибель своих кровинушек? Аля разговаривает с фотографиями, словно с живыми. Рассказывает им новости. О политике ни-ни. Что вы! Зачем будоражить раны забытых теней? Тянет, тянет её поговорить вот с ними, с навеки семнадцатилетними, погибшими в бессмысленной бойне, за призрачную идею, за робкую надежду, за ненасытную пропасть чужого, нечеловеческого чрева. А ведь Алиному первенцу тоже могло быть сейчас семнадцать, вот как этим мальчикам. Если бы тогда, в девяностом, она не согласилась на аборт. Тогда ещё жива была Алина мама, хотя больна уже была безнадёжно. Ну, как здесь рожать? Сама студентка, муж студент, у мамы рак. Вот и загубила дитя. Дура! Кретинка. Прости меня… Прости меня, Господи, простите меня, дети… Рома, Юра, Дима, Марина… Артёмка, мои мальчики, мои девочки… простите дуру… Надо было рожать. Надо было…
Аля вдруг вспомнила, как рожала Артёмку. Ну, тут всё по науке было, всё по уму. УЗИ там, всё такое. Мальчик. Развитие нормальное. Рожать в мае. И число точное. Ну, всё чин по чину. Миша кроватку соорудил. Коляску купили. Пелёнки, распашонки, пинетки, шапочки. Малыш желанный. И отцом, и матерью. Рожать решила в областном центре, в роддоме, оборудованном по последнему слову техники. Договорились с машиной, чтобы за день до намеченного срока. А за два дня захотелось ей ночью по нужде. Дошла до туалета и, Боже мой, никак воды отошли? Миша, Миша, вставай. Неладно что-то. Да и в самом деле отошли. Просто так, ничего особенного. Чувствует себя нормально. Нормально? И тут началось. Ох, как прихватило. Аля чувствует, что вот-вот родит, а что, как, чего? Ой, Господи, помоги! Машина у соседа. Он спит, естественно, ночь ведь. Миша бегом к нему. Тот, слава Богу, трезвый. Выкатил машину. Бензину только до райцентра. Там, кстати, есть родильное отделение. Но Аля упёрлась. «Нет!» - кричит. Лучше, мол, пусть в машине родит, только не в районной больнице, где грязь и тараканы. Умрёт, говорит, но туда ни ногой, везите в область. Сосед поворчал для приличия, но поехал. Где-то по дороге заправились. А у неё схватки. Кричит. Ой, беда-беда. На въезде в город их гибедедешники тормознули. Ну, куда без них? Почему, да отчего? А не дыхнуть ли вам в трубочку? А чегось это вы скорость превышаете? А вот чегось! Посмотри, командир, в салон. Мать честная! Роженица. Вот-вот родит. И на их участке!!! Не положено. Живо в роддом. Сзади машина с мигалкой. Хорошо хоть сирену не врубили. Точно бы в салоне родила. А так успели-таки довезти. Тютелька в тютельку успели. Только в операционную внесли, и родила.
Аля улыбнулась, вытерла слёзы, собрала фотографии. Чего уж там плакать-то? Такова жизнь. Не перевернёшь, не перекроишь. Вот только Миши очень не хватает. Очень. И зачем она его в тот вечер отпустила?
После института Миша подался в милицию. А что? Парень крепкий, в армии отслужил, военную кафедру в институте посещал. Умный. Дали лейтенанта, определили в районный отдел уголовного розыска. Заочно устроили на юридический, в областной университет. Живи себе, работай, учись да радуйся. Так нет же. Слишком рьяно взялся молодой специалист за свои обязанности. Такое бывает. Молодой, необтёсанный. Это ненадолго, это поправимо. Тут главное - слушать советы старших по возрасту, по должности и по званию. Миша не слушал. Мало того, когда он «закрыл» цыганского барона, за содержание притона, за наркоторговлю и хранение оружия, то, встретив этого же барона через два дня уверенно гуляющего по почти принадлежавшему ему районному рынку, Миша попытался вновь арестовать его. Ну, не может такая сволочь свободно разгуливать на свободе. Вор должен сидеть в тюрьме, и Высоцкий здесь не причём. В этот же день, в сейфе у Миши старшие товарищи «случайно» обнаружили пакетики с героином. Дело, естественно, замяли. Зачем отделу лишние неприятности? Но и барон избежал каких-либо неудобств и недоразумений с законом. Мише влепили выговор. Работай, парень, исправляйся. Он снова стал работать, всё ещё уверенный в справедливости ЗАКОНА, с надеждой на честные, чистые руки российских органов. Вышел на одного бандюгана. Тот, кажется, был связан с чеченскими боевиками. Кажется? Ну, точных данных у следствия нет, но вот косвенные улики… При чём здесь косвенные улики? Ты, Михаил, юрист, и знаешь, что правосудие может основываться только и исключительно на твёрдой доказательной базе. Словом, когда Миша взял этого бандюгана, то на орден, конечно, не рассчитывал, но на новую звёздочку к погонам губу раскатал. Слишком прочную эту самую доказательную базу он подвёл под своего клиента. Из области даже генерал прикатил на оперативное совещание по этому поводу. Миша сиял, как свеженький орден. Генерал взял слово и… разнёс молодого лейтенанта в пух и перья. У бандюгана того такая «крыша» оказалась, что десяти генералам мало не покажется. Так что вместо ордена и звёздочки отправили Мишу участковым в родное село. И это он ещё легко отделался. Но и здесь лейтенант не образумился. Всюду ему мерещились жулики да ворюги. Ну, воруют. Вот беда. Да кто в нашей стране не ворует? И что, каждого сажать? Так, знаете, мы всю державу превратим в огромную тюрягу, почище ГУЛАГа. Нельзя так. Не демократично. Понимать надо. Миша не понял. Поймал главу сельского округа в лесу. Тот лично руководил погрузкой на грузовики ворованного леса. Кубометров на… да что говорить, на очень много. И кубометров, и денег, и лет в местах отнюдь не курортных. Ордена опять не дали, но дело завели. Реальное, уголовное дело на лейтенанта милиции Михаила Меркулова. Но не стоит думать, что в милиции служат одни только трусы и подонки. Нашлись и честные люди. Дело замяли, однако, ценой увольнения Миши из славных российских органов. Ну, запил он, конечно, сгоряча. Это понятно. Ненадолго. Семью-то кормить надо. Подался в школу. Учителем физкультуры. Взяли. А куда денутся? Школа третий год без физрука. А тут Артёмка родился. Учительской зарплаты стало не хватать. Вот и занялся Миша фермерством, с кумом своим на пару. Овец завели, поросят. Ничего вроде бы развернулись, пошло дело. Почти десять лет фермерствовали. Да вот беда, такой земной раёк в умирающем селе стал кое кому глаза мозолить. Прежний сельский глава, ну тот, на кого Миша пытался заводить уголовные дела, прям-таки войну фермерам объявил. Фиг их знает, что тому причиной, а только до пальбы дело доходило, до лесных засад. Кинобоевик да и только. Миша и в милицию обращался, и в прокуратуру. Требовал, грозил, в Москву обещал написать. А однажды под вечер собрался на дальнюю «фазенду». Чего ему там понадобилось, в сентябре, вечером, теперь уже не узнать. Вроде как встречу ему там кто-то назначал. Но так ли, нет, сказать не берёмся. Не хотела, ох, не хотела его отпускать в тот вечер Аля. Чуть не плакала. Чуяло сердце беду, наверное. Да и побаивалась она, после гибели Артёмки оставаться дома одна. Но упрям был муж. Поцеловал жену в макушку, по носу шутливо щёлкнул и ушёл. Когда на другой день его нашли, живого места на теле не было. Словно некий маньяк кромсал его острым тесаком. Убийцу так и не нашли. Люди разное говорили: бандиты, конкуренты и даже, ну, это уж совсем невероятно, даже сотрудники органов. Но чего гадать-то? Был человек и нет. Осталась Аля одна. Один на один со своей долей горемычной.
За окном темнело быстро. Декабрь в этом году тёплый, бесснежный, словно затяжная осень. Тоскливая, безжалостная. Аля включила телевизор, будто приняла слабую пилюлю от тоски. На одном из каналов, в дурацком ток-шоу, где все говорят одновременно, совершенно не слушая собеседников, актриса, некогда игравшая Красную Шапочку в детском фильме, ругала, на чём свет стоит, почивший Советский Союз. Как это, дескать, глупые люди хотят обратно в СССР? Это же империя зла, коммунистической диктатуры и кагебешного беспредела? Слушала Аля, слушала, и с каждой секундой закипала в ней таившаяся где-то в глубине души горькая обида. Наконец, достигнув точки кипения, выплеснулась наружу рекой слов, из которых добрая половина никогда доселе не числилась в лексиконе учительницы Алевтины Меркуловой.
- Ах, ты коза драная, - кричала она, - Шапка хренова! Ты, зацелованная властью, заласканная славой, ты собирала бутылки по лесополосам, искала жратву на помойках, спала на вонючих вокзальных лавках? Что ты знаешь о моём народе, ты, сытая, лощёная? Мой народ не диктатуры хочет, не коммунизма. Ему покой нужен. Ему дети нужны весёлые, мужья живые, жёны здоровые. Ты понимаешь это? Ты… Где тебе понять, вонючка ты безмозглая?..
Простим Алевтине этот срыв. Наболело. Что вы хотите от несчастной, одинокой женщины, брошенной судьбой в беспросветную пучину безнадёги, коих, как сосен в тайге, не перечесть в славном нашем Отечестве? Пусть выговорится. Пусть. Может хоть на часок бедняжке полегчает.
За окном совсем стемнело. Выговорившись, выголосившись, опустилась бессильно Аля в кресло, уставилась стеклянными глазами сквозь телевизор. Так сидела некоторое время, пока ушей её не коснулись еле уловимые слова, сказанные толи Мишей, толи мужчиной из далёкого кисловодского парка, толи ещё Кем-то. Добрым. Справедливым. Любящим:
- Что ты, что ты, земляничка моя, потерпи, солнышко. Всё ещё будет хорошо. Всё. Ресничка моя. Ресничка…
И стало вдруг Але тепло-тепло, и волна неги и умиления пригладила уставшее её тельце. И потекли из глаз нескрываемые уже слёзы. И плакала она до поздней ночи, как маленькая школьница всхлипывая, не смахивая слезинок, слегка шевеля обиженными губками. Потерпи, солнышко. Потерпи… Ресничка.
АПТЕКАРЬ И СОБАКА
ПРОЗА
Аптекарь ещё не женился и отдавал свои силы работе в ночную, сидя в очках за малиновым столом и позёвывая вслед надоедливым покупателям.
Дом лекарств был выстроен полностью из стекла. Даже стены, в дезинфекционных целях наложенные на массивный штукатурочный корпус арендуемого помещения в панельной восьмиэтажке, стеклянные.
Павел БЫКОВ
Перед очками аптекаря пролегло шоссе с пешеходным переходом и светофорами. Красный, жёлтый, зелёный - цвета, как сумасшедшие, гуляли по стёклам зелёной змеи и мельтешили в диоптриях холостяка-фармацевта, отчего он то и дело снимал с себя тяжёлую квадратную оптику и пил аскорбинку.
Невесёлая жизнь и так давила на грудь, да тут ещё собака. С первой смены, как аптекарь устроился сюда, полуголое страшилище не давало ему покоя. Зверь всегда приходил около трёх, тёрся о витрины, заглядывал вовнутрь и рычал. Вид собаки сам по себе был ужасен: передняя часть тела напрочь без шерсти, красноватая, с язвами, задняя - с дыбящейся цвета городского снега одёжкой, а глаза совсем как у человека, который должен сказать что-то важное, хочет, но вдруг теряет голос и пытается сообщить важную весть глазами. Да и бегала собака как сумасшедшая. Задние лапы выходили вперёд всегда быстрее передних и наступали на них. Бедняга часто падал, поднимался недоуменно и снова бежал. Впечатление такое, будто собаку поделили на две половины. Передняя живёт сама по себе, задняя - по другим законам. Передняя часть отставала, хотя и была бесшёрстной.
Чудовище, нервирующее аптекаря, уходило только в полпятого. А до этого всё ходило вдоль витрины, тёрлось, пыталось открыть дверь.
«Что ж ей надо от меня?» - думал фармацевт. Приходила-то собака только в его смену. «Вот возьму грех на душу и отравлю её, Господи!» - молился он, чтобы высшие силы отвадили зверя.
Как только она появлялась, у аптекаря сразу же учащённо и звучно, как тантам, билось внутри, его охватывало такое томление, как будто рядом ходила смерть. Он никак не мог совладать со светофором, а ему - собака! Зверь рычит, светофор даёт зелёный - а вдруг именно на него облезлая больная псина сможет распахнуть стеклянную дверь и войти? От этих мыслей кружило голову, но закрыть дверь намертво аптекарь не имел права. Бывали и ночные проверки, лишения премии, удержка зарплаты. Найти новую работу за те же копейки не было сложным, но здесь он работал в трёх минутах пешком от дома.
Так и терпел аптекарь собаку. За полтора месяца свыкся немного и мог подолгу смотреть в её глаза, успокаивать: «Ну не рычи ты, чего рычишь? Я плохого тебе не сделал и не сделаю. Не рычи, иди лучше домой».
На какой-то государственный праздник аптекарь получил хорошие премиальные и решил купить собаке поесть. Взял что полегче - сосисок - и пришёл на работу. Его встретил директор и с рыжими полосками белый кот. «Он у нас теперь будет жить всегда, не обижай его», - сказал начальник и уехал.
«Почему же я такой невезучий?» - всё надеясь на помощь сосисок, убивался фармацевт. «Что будет, когда полуголое чудовище увидит мяуку, а мяука - чудовище? И что будет со мной, сердце же не железное».
Кот валялся перед калорифером у самых дверей и смотрел на светофор. Иногда на аптекаря. Начальник оставил ему много молока и еды. Коту нечего волноваться. Трясло аптекаря - почти три. Сейчас придёт сумасшедшая и что-то будет страшное.
Неожиданно сломался светофор: застопорился на красном. Уже минут десять, как горел только красный. Аптекарю так было спокойней: вроде никто не посмеет войти на красный. И кот не двигался с места. И было уже три десять. «Может, она не придёт?»
Но загорелся жёлтый. И тоже застыл. «Не сошёл ли я с ума?» - аптекарь набрал «сто» и записал на рецепте точное время: три часа двадцать семь минут сорок две секунды. Выпил чай и аскорбинку и вновь справился о времени. Было три сорок одна, а жёлтый всё горел. Собаки не было. «Ну не приди, я очень тебя прошу».
Вспыхнул зелёный. Дёрнулась дверь, брякнул китайский колокольчик: женщина в лисьей шубе подошла к прилавку:
- Касторка есть? Мне касторка нужна срочно. Помогите.
- Касторка? Есть касторовое масло - девять рублей семьдесят пять копеек. Вам сколько?
- Десять пузырей. Мне много нужно касторки. Очень нужно.
- Девяносто семь рублей пятьдесят копеек.
- Доктор, ты меня не узнал? Я же собака!
Аптекарь задрожал, надел очки: точно собака. Она ещё откинула шубу и показала себя: сверху голая, а снизу - шерсть.
- Что вы хотите? - спросил он.
- Я же сказала. Мне нужна касторка.
- Вот, пожалуйста. Десять банок.
Собака взяла и тут же у кассы выпила все десять банок. Ну, а потом, естественно, съела кота и вышла замуж за неженатого фармацевта. И тот перестал бояться женщин навсегда.
Эпатажные эпизоды из жизни музы Маяковского
Ею восхищались, ей завидовали, ее ненавидели, но главное - ее любили, долго и страстно. Лиля Брик стала той самой «фам фаталь», роковой и в каком-то смысле единственной женщиной в судьбе и творчестве Владимира Маяковского.
11 ноября - день рождения загадочной «Лилички», вспомним интересные и неоднозначные эпизоды из ее яркой, насыщенной жизн
Лиля Юрьевна Брик родилась в 1891 году, в достаточно состоятельной семье московского юриста Юрия Александровича Кагана и Елены Юльевны, урожденной Берман. Отец небезуспешно занимался вопросами, связанными с правом жительства евреев в Москве. Мать, рижанка, окончила Московскую консерваторию.
В юности Лили рано осознала свою способность покорять мужчин, и сама была крайне влюбчива, с головой окунаясь в страстные и многочисленные романы, что доставляло ее родителям немало хлопот. По легенде, в числе ее поклонников был даже Федор Шаляпин. Однажды он познакомился с совершающей променад по московским улицам Лилей и пригласил ее на свой концерт. Разумеется, никаких вольностей за этим не последовало, но, сама Лиля так говорила о том периоде своей жизни: «Мама не знала со мной ни минуты покоя и не спускала с меня глаз»…
В то же время родители по праву гордились дочерью: она была и способной, и одаренной. Да еще обладающей безошибочным чутьем на действительно талантливое и прекрасное. А если самой не получилось что-либо сделать, она прибегала к чужой помощи. Например, в семье часто и с уместной гордостью зачитывали сочинения Лили, вызывавшие интерес и одобрение гостей-слушателей. Но однажды выяснилось, что истинный сочинитель не гимназистка, а ее учитель словесности, самозабвенно творящий вместо своей юной пассии.
Было решено отправить предприимчивую девушку подальше, в Катовице, польский город, где проживала бабушка. Но вскоре пришли шокирующие новости: в девушку влюбился родной дядя, и так сильно, что стал добиваться у московского юриста согласия на официальный брак с его дочерью. Лили быстро вернули в Москву.
Стоит отметить, наша героиня всячески подчеркивала свою привлекательность косметикой и прибегала к различным «женским» ухищрениям. «У нее торжественные глаза; есть наглое и сладкое в ее лице с накрашенными губами и темными волосами… эта самая обаятельная женщина много знает о человеческой любви и любви чувственной», - вспоминал один из ее современников.
Когда ей было тринадцать лет, она встретила семнадцатилетнего Осипа Брика, которого как раз назначили руководителем пропагандистского кружка в ее женской гимназии. Лиля, по ее признанию, влюбилась сразу, но, увы, впервые безответно. Однако через несколько лет брак с Осипом все-таки был зарегистрирован, а позже Лиля вспоминала о начале их отношений:"Мы с Осей много философствовали и окончательно поверили, что созданы друг для друга, когда разговорились о сверхъестественном. Мы оба много думали на эту тему, и я пришла к выводам, о которых рассказала Осе. Выслушав меня, он в совершенном волнении подошел к письменному столу, вынул из ящика исписанную тетрадь и стал читать вслух почти слово в слово то, что я ему только что рассказала".
Сама она говорила, что формула привлекательности очень проста: «Надо внушить мужчине, что он замечательный или даже гениальный, но что другие этого не понимают. И разрешить ему то, что не разрешают дома. Например, курить или ездить, куда вздумается. Ну, а остальное сделают хорошая обувь и шелковое белье». Будучи замужней женщиной, Лиля флиртовала напропалую, но старалась не переходить грань…
… до тех пор, пока в их с Осипом жизни не появился начинающий поэт Владимир Маяковский, с которым Лиля познакомилась в 1915 году. К ней его привела младшая сестра Эльза, только закончившая 8-й класс гимназии. За которой ухаживал молодой поэт. «Июль 1915 года. Радостнейшая дата. Знакомлюсь с Л.Ю. и О.М. Бриками», - записал Маяковский много лет позже в автобиографии. Дом Бриков скоро стал и его домом, их семья - его семьей.
В тот вечер поэт нашел свою музу. «Володя влюбился в меня сразу и навсегда. Я говорю - навсегда, навеки - оттого, что это останется в веках, и не родился тот богатырь, который сотрет эту любовь с лица земли», - говорила потом Лиля. Ее отношение к новому поклоннику было сложным, если не сказать большего. Как она сама писала в мемуарах, ее раздражало в Маяковском все, включая его внешность и даже фамилию, похожую на «пошлый псевдоним». Но там же в воспоминаниях она говорила о том, что ее обожаемый Ося «сразу влюбился в Володю». А на тот момент отношения между супругами стали напряженными, Осип уделял жене все меньше внимания. Как ни парадоксально, Лиля вовлекла в свой брак третьего участника, чтобы сохранить союз, что буквально шокировало далеко не пуританскую Москву того времени. Добавить остроты в отношения с мужем за счет романа с другим мужчиной, закрепить творческий тандем двух друзей коммерческой составляющей - вот выбор Лили, да уж, незаурядная женщина решила проблемы в семье оригинальным образом.
Однажды Лиля Брик и Маяковский зашли в модное петроградское кафе «Привал Комедиантов». Уходя, Лиля забыла сумочку, и поэт вернулся за ней. За соседним столиком сидела эффектная дама, известная журналистка Лариса Рейснер, которая взглянула на Маяковского с грустью: «Вы теперь так и будете таскать эту сумочку всю жизнь! Я, Ларисочка, могу эту сумочку в зубах носить, - последовал гордый ответ, - в любви обиды нет!» Так складывался эпатирующий роман замужней и откровенно не ослепляющей своей природной красотой (свидетельства непредвзятых современников и фотохроника удивительно единодушны в этом вопросе) дамы и гениального поэта.
Лиля Брик своим примером доказала, что необязательно быть писаной красавицей, чтобы сводить с ума мужчин.
В гости к семье Бриков-Маяковского приходили известные литераторы, а по совместительству друзья Маяковского: Велемир Хлебников, Сергей Есенин, Всеволод Мейерхольд, Максим Горький. Душой и естественным центром «салона» была сама хозяйка, Лиля Брик. Тогда появилась поэма Маяковского «Флейта-Позвоночник», в которой, как и во многих последующих стихах, поэт воспевал свое неистовое чувство к Лиле. Особое место в лирике Маяковского заняло стихотворение «Лиличка!». Лю - как ее называл Маяковский - сразу поняла, что поэту нужны бури и страдания, а не стабильные чувства. Сам Владимир однажды ей сказал: «Господи, как мне нравится, когда мучаются, ревнуют…» Ради ревности он даже выпытал у Лили подробности ее первой брачной ночи с мужем и потом страшно переживал. Зато часть этих переживаний вылилась в стихотворные строки. Зная об этом эффекте, муза иногда нарочно заставляла поэта понервничать.
Возможно, тайна обаяния Лили Брик заключалась именно в ее женственности. Она не могла жить без красивой одежды, сама придумывала платья. Маяковский много публиковался, заработков хватало на безбедную жизнь. Лиля даже уговорила его привезти из Парижа автомобиль Renault и, научившись водить, всегда сама была за рулем. Когда возникла угроза расставания с Маяковским из-за любовного романа поэта с русской эмигранткой Татьяной Яковлевой, Лиля попросила сестру, жившую в Париже, написать письмо с новостью о том, что Татьяна якобы выходит замуж за богатого виконта, и зачитала письмо вслух на одном из вечеров. Побледневший Маяковский тут же принял решение завершить неудачный роман с Татьяной, которая даже не подозревала о проделанной сестрами афере.
Самоубийство Маяковского Лиля восприняла вполне спокойно, заявив, что поэт всегда был «неврастеником». Смерть же своего мужа Осипа она пережила с трудом: «Когда не стало Маяковского - не стало Маяковского, а когда умер Брик - умерла я». Но и после этого в ее жизни было еще множество мужчин, красивых ухаживаний, цветов и подарков - всего того, что муза так любила.
После смерти поэта Лиля занялась подготовкой собраний сочинений Маяковского, но возникли сложности с публикацией. Тогда она написала письмо И. Сталину с просьбой о помощи в издании собрания. Именно об ее письме Сталин сказал: «Маяковский был и остается лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи. Безразличие к его памяти и Произведениям - преступление.» Слова вождя сомнению не подвергались: Маяковский стал главным поэтом Советского Союза.
Л. Брик сотрудничала с ОГПУ и другими советскими спецслужбами, «ездила за границу чаще, чем в Переделкино».
Даже в самой демократической, даже в самой свободной республике, пока остается господство капитала, пока земля остается в частной собственности, государством всегда управляет небольшое меньшинство, взятое на девять десятых из капиталистов или из богатых.
Раз в несколько лет решать, какой член господствующего класса будет подавлять, разбавлять народ в парламенте, - вот в чем настоящая суть буржуазного парламентаризма, не только в парламентарно-конституционных монархиях, но и в самых демократических республиках
Буржуазия вынуждена лицемерить и называть «общенародной властью» или демократией вообще, или чистой демократией (буржуазную) демократическую республику, на деле представляющую из себя диктатуру буржуазии, диктатуру эксплуататоров …
Теперешняя «свобода собраний и печати» в «демократической» (буржуазно-демократической) республике… есть ложь и лицемерие, ибо на деле это есть свобода для богачей покупать и подкупать прессу, свобода богачей спаивать народ сивухой буржуазной газетной лжи, свобода богачей держать в своей «собственности» помещичьи дома, лучшие здания