Одинокий человек, как одинокая планета, что мчит в хаосе мироздания, в надежде когда-нибудь обрести своё солнце…
По вересковой пустоши обид,
по маковым полям пустых иллюзий
бежала я в свой выдуманный мир,
стихи и сказки заплетая в узел.
Мечтала о взаимности в любви,
вплетала в строки кружевную нежность.
Бывало, от зари и до зари
мечтала — так светло и безмятежно.
Но встретившись с любовью наяву,
теряю голос и ломаю перья.
Не знаю, как её переживу
и выживу как без неё теперь я.
Ни вересковой пустоши, ни снов,
ни маковых полей не хватит, чтобы
сбежать от этой силы. И без слов
смотрю в окошко, спрятавшись за шторой.
Болею молча дикой тишиной,
отсутствием взаимного ответа.
Густую боль не выразишь строкой,
не спрячешься нигде на свете этом.
Конечно же, пройдёт. Переболит.
Перемолчится, выльется слезами.
Вот только сердце всё же сохранит
и эту нежность твоего касания,
и все мечты, и маков цвет щеки,
когда случайно вырвется наружу
всё то, что так старался спрятать ты
в своей душе. А прятать разве нужно?
Да, знаю: неуместно… Ни к чему…
Твой путь ведёт теперь в другие двери.
А я опять по вереску иду.
И больше ни во что уже не верю.
…Не видно ли там вдалеке движеньица? Шевеленьица, трепетаньица?
По осенним годам тяжела тишина,
Словно кто-то вот-вот постучится.
И пускай уж зима, если будет весна.
А не дай Бог, весны не случится!
И уже не спасает ни дом, ни очаг,
Не влекут корабли и вагоны.
И то слева, то справа на штатских плечах
Проступают погоны.
Впереди темнота, позади ничего.
И горит человек в беспокойстве,
И гудят беспокойные мысли его
Об ином социальном устройстве.
Он прочел, разбирая санскрит и латынь,
О властителях вольных и диких.
Он, скитаясь, бродил по обломкам святынь,
По руинам империй великих.
Меж времен и племен он искал без конца
Вариант идеального строя
Но нигде не нашел для себя образца
И не встретил покоя…
И теперь в захолустье, в трущобе, в дыре,
Отыскав подходящее место,
Совершенно один, на пустом пустыре
Он возводит свое королевство.
Кропотливо, ценою большого труда,
Он рисует проекты и карты.
Он один воздвигает свои города
И свои водружает штандарты.
И шагая под знаменем скорбной любви,
Он навек упраздняет погоны.
Как Январь, белоснежны его корабли,
И прекрасны законы.
И хотя он не скрыт от порочной среды
И от мрака жестоких наследий,
Если грянет беда, то причиной беды
Будет только коварство соседей.
Он один, беззащитен, высок, умудрен,
Мастерит, укрепляет и лепит,
А потом отрешенно восходит на трон,
И в душе его трепет.
Когда в твоих глазах
Познал я солнца луч,
Любовь пронзила сердце мне !
И вопреки упрямству темноты
На землю опустился свет Любви !
Я вижу солнце в твоих ресницах
Я вижу небо в твоих глазах
Ты каждой ночью нагая снишься.
…и каждым утром.
Моя.
В мечтах
А на яву ты ещё прекрасней.
И солнце знает о том как
Я
Тебя лаская с тоской вчерашней
Опять ворую при свете дня!
…Вот тут и появился кокаин.
Кто первый начал его употреблять? Откуда занесли его в нашу среду? Не знаю. Но зла он наделал много.
Продавался он сперва открыто в аптеках, в запечатанных коричневых баночках, по одному грамму. Самый лучший, немецкой фирмы «Марк» стоил полтинник грамм. Потом его запретили продавать без рецепта, и доставать его становилось все труднее и труднее. Его уже продавали «с рук» -- нечистый, пополам с зубным порошком, и стоил он в десять раз дороже. После первой понюшки на короткое время ваши мозги как бы прояснялись, вы чувствовали необычайный подъем, ясность, бодрость, смелость, дерзание. Вы говорили остроумно и ярко, тысячи оригинальных мыслей роились у вас в голове. Жизнь со своей прозой, мелочами, неудачами как бы отодвигалась куда-то, исчезала и уже больше не интересовала. Вы улыбались самому себе, своим мыслям, новым и неожиданным, глубочайшим по содержанию.
Продолжалось это десять минут. Через четверть часа кокаин ослабевал, переставал действовать. Вы бросались к бумаге, пробовали записать эти мысли…
Утром, прочитав написанное, вы убеждались, что все это бред! Передать свои ощущения вам не удалось! Вы брали вторую понюшку. Она опять подбадривала вас на несколько минут, но уже меньше. Дальше, все учащающая понюшки, вы доходили до степени полного отупения. Тогда вы умолкали. И так и сидели, белый как смерть, с кроваво красными губами, кусая их до боли. Острое желание причинить себе самому физическую боль едва не доводило сумасшествия. Но зато вы чувствовали себя гением. Все это был, конечно, жестокий обман наркоза! Говорили вы чепуху, и нормальные люди буквально шарахались от вас. …
.Вы ничего не могли есть, и организм истощался до предела. Пить кое-что вы могли: коньяк, водку. Только очень крепкие напитки. Они как бы отрезвляли вас, останавливали действие кокаина на некоторое время, то есть действовали как противоядие. Тут нужно было ловить момент, чтобы бросить нюхать и лечь спать. Не всегда это удавалось. Потом, приблизительно через год, появлялись тяжелые последствия в виде мании преследования, боязни пространства и прочее.
Короче говоря, кокаин был проклятием нашей молодости. Им увлекались многие. Актеры носили в жилетном кармане пузырьки и «заряжались» перед каждым выходом на сцену. Актрисы носили кокаин в пудреницах. Поэты, художники перебивались случайными понюшками, одолженными у других, ибо на свой кокаин чаще всего не было денег.
Не помню уже, кто дал мне первый раз понюхать кокаин, но пристрастился я к нему довольно быстро. Сперва нюхал понемножку, потом все больше и чаще.
-- Одолжайтесь! -- по-старинному говорили обычно угощавшие. И я угощался. Сперва чужим, а потом своим. Надо было где-то добывать…
…Однажды в театр пришел журналист, кажется, Сергей Яблоновский из «Русского слова» -- самой большой газеты того времени -- и написал о нашем театре. Нельзя сказать, чтобы она была хвалебной -- критик всех поругивал, только обо мне выразился так «остроумный и жеманный Александр Вертинский». Этого было достаточно, чтобы я «задрал нос» и чтоб все наши актеры возненавидели меня моментально. Но уже было поздно. Успех мой шагал сам по себе, меня приглашали на вечера. А иногда даже писали обо мне. Марье Алексеевне пришлось дать мне наконец «жалование» двадцать пять рублей в месяц, что при «борще и котлетах» уже являлось базисом на котором можно было разворачиваться. Но увы… деньги эти главным образом шли на покупку кокаина.
Вернулась из поездки моя сестра. Мы поселились вместе, сняв большую комнату где-то на Кисловке. К моему великому огорчению, она тоже не избежала ужасного поветрия и тоже «кокаинилась».
Куда только мы не попадали. В три-четыре часа ночи, когда кабаки закрывались, мы шли в «Комаровку» -- извозчичью чайную у Петровских ворот, где в сыром подвале пили водку с проститутками, извозчиками и всякими подозрительными личностями и нюхали, нюхали это дьявольское зелье.
Конечно, ни к чему хорошему это привести не могло. Во-первых кокаин разъедал слизистую оболочку носа, и у многих из нас носы уже обмякли, и выглядели ужасно, а во-вторых наркоз почти не действовал и не давал ничего, кроме удручающего, безнадежного отчаяния.
Я где-то таскался по целым дням и ночам и даже сестру Надю стал видеть редко. А ведь мы очень любили друг друга… Надя была единственным близким мне человеком в этом огромном шумном городе… И я не сберег ее! Что это, кокаин, анестезия? Полное омертвления всех чувств. Равнодушие ко всему окружающему. Психическое заболевание…
Помню, однажды я выглянул из окна мансарды, где мы жили (окно выходило на крышу), и увидел, что весь скат крыши под моим окном усеян коричневыми пустыми баночками из-под марковского кокаина. Сколько их было? Я начал в ужасе считать. Сколько же я вынюхал за этот год!
И первый раз в жизни я испугался. Мне стало страшно! Что же будет дальше? Сумасшедший дом? Смерть? Паралич сердца? А тут еще галлюцинации… Я жил в мире призраков!
Я встал. Я вспомнил, что среди моих знакомых есть знаменитый психиатр -- профессор Баженов. Я вышел на Тверскую и решил ехать к нему. Баженов жил на Арбате. Подходя к остановке, я увидел совершенно ясно, как Пушкин сошел с своего пьедестала и, тяжело шагая «по потрясенной мостовой» (крутилось у меня в голове), тоже направился к остановке трамвая. А на пьедестале остался след его ног, как в грязи оставшийся след от калош человека.
-- Опять галлюцинация! -- спокойно подумал я, -- Ведь этого же быть не может?
Тем не менее Пушкин стал на заднюю площадку трамвая и воздух вокруг него наполнился запахом резины исходившим от плаща.
Я ждал, улыбаясь, зная, что этого быть не может. А между тем это было!
Пушкин вынул большой медный старинный пятак, которых уже не было в обращении.
-- Александр Сергеевич! -- тихо сказал я -- Кондуктор не возьмет у вас этих денег! Они старинные!
Пушкин улыбнулся:
-- Ничего. У меня возьмет!
Тогда я понял, что просто сошел с ума.
Я сошел с трамвая на Арбате. Пушкин поехал дальше.
Профессор Баженов тотчас принял меня.
-- Ну? В чем дело юноша?-- спросил он.
-- Я сошел с ума, профессор,-- твердо выговорил я.
-- Вы думаете? -- как-то равнодушно и спокойно спросил он.
-- Да. Я уверен в этом.
-- Ну тогда посидите пока. Я занят, и мне сейчас некогда.
И он начал, что-то писать. Через пол-часа так же спокойно вернулся к разговору.
-- Из чего же вы, собственно, заключаете это?-- спросил он просто, как будто даже не интересуясь моим ответом.
Я объяснил ему все, рассказав также и о том, как ехал с Пушкиным в трамвае.
-- Обычные зрительные галлюцинации!-- устало заметил он. Минутку он помолчал, потом взглянул на меня и строго сказал:
-- Вот что, молодой человек, или я вас сейчас же посажу в психиатрическую больницу, где через год-два вас вылечат, или вы немедленно бросите кокаин! Сейчас же!
Он засунул руку в карман моего пиджака и, найдя баночку, швырнул ее в окно.
-- До свидания!-- сказал он, протягивая мне руку -- Больше ко мне не приходите!
Я вышел. Все было ясно.
Я люблю тишину. Телевизор включаю нечасто.
Мне бы слышать ручей, трели птиц за рассветным окном.
Когда ветер поёт и на улице сыро, ненастно,
С Неба льются стихи и теплом наполняется дом.
Я люблю тишину, где нет места для крика людского,
Вместо гула машин — шум колосьев и стрекот цикад.
Там, где нет суеты и порядка вещей городского,
Полновеснее жизнь и часы никуда не спешат.
Я люблю тишину. В ней отчётливей звуки Вселенной,
Громче голос Творца, приглушённей свой собственный глас.
Тишина для меня остаётся подругою верной
И молчаньем своим освежает мой дух всякий раз.
Скрытный мужик считается верным.
Золотые слова — это тоже всего лишь слова
Что вкуснее — стихи или супчик наваристый тещин?
Все, что вы о себе возомнили, делите на два.
Будьте проще.
Как наседка яйцо, ты лелеешь свой дар рифмовать.
А какой-нибудь мент охраняет тебя и не ропщет.
Есть такие работы — лечить, охранять, воевать.
Будьте проще.
В наш-то век Интернета за деньги себя издавать
На матпомощь от спонсоров (можно сказать и пожестче)…
Не такое уж золото — все эти ваши слова.
Будьте проще.
эффектною павою,
робкой тигрицею,
(имею ли право я
пугать и стыдиться?)
а ты, робкий, вежливый,
с манерами, принципом,
в костюмчике бежевом
из дальних провинций
как-будто не хочешь
сорваться и выведать?
Люблю тебя очень?
И нужно реагировать…
…за дымкою сумерков,
в постели с ромашками
все прошлое-умерло
с победой вчерашнею,
запястья целованы не робким,
но вежливым.
С преградою сорванной.
с табу и одеждами…
Ольга Тиманова «fIre»
Нравственность укрепляет веру.
если захочется суеты,
зови меня-со мною суетливо,
падет звезда с небесной высоты,
напишет имя в воздухе пунктиром,
если захочется тишины,
зови меня-я тише гор. И все же
на той обратной стороне Луны
мы несказанно, правильно похожи.
если захочется одному
быть во тьме, что влечет магнитом,
ты зови меня-но я не приду,
буду под окном для меня открытом,
если захочется той любви,
что сжимает грудь, прижигая прахом,
Ты меня, пожалуйста, не зови,
я в тебе уже и огнем, и страхом.
Ольга Тиманова «ЕСлИ»
На чемпионате мира по хоккею американцы с удивлением узнали, что Швейцария и Швеция — разные страны.
когда видишь весь цирк с назначениями в правительстве, то понимаешь, что ты давно уже не в цирке… а в рабах у главного кукловода…
…Объективно можно оценить себя, только тогда, когда ты видишь потенциал других…
(ЮрийВУ)