Она держала руку малыша
И тихо на ушко ему твердила:
«Люблю тебя, ведь ты моя душа!
Прости, что жизнь твою не сохранила!»
Он так бежал, толкая всех кругом:
«Я их спасу! Успею!Мои дети!»
Но чёрный дым назло стоял столбом…
Он падал, проклиная всё на свете!
Они звонили мамам и отцам,
Прощавшись с ними, громко плача в трубку.
Ещё вчера дарили радость нам,
Сегодня их уже прозвали «трупы».
Нельзя! Ни на минуту! Ни на миг!
Чтоб дети так безжалостно страдали!
И как же страшно представлять,
Что Ангелы там заживо сгорали…
Любите жизнь, пока не поздно,
Хоть в жизни многое нелепо.
Той ночью дым стремился к звёздам.
А дети улетали в небо…
А дети улетали тихо…
Легко, незримо, постепенно,
Но слышал плач закрытый выход,
И помнят крик немые стены.
По телевизору расскажут
Что, где и как-сухие факты.
Для многих жизнь не будет та же:
Они её продолжат «как-то»…
Скажите, разве это Люди,
Не допустившие спасенья?
Возможно, Бог не так рассудит,
Но на Земле им нет прощенья!
Душе не повториться. Из огня
Живой не выйти к маме: «Вот он — я.
Такой, каким родился. Не горюй!
Не плачь, родная!»
Душе не воплотиться в той стране,
Которая любила, как во сне,
Которая проснулась на краю
Совсем другая.
Душе не поделиться красотой,
Печалями, надеждами — собой.
Но ей уже не встретится беда
За гранью боли.
Душе не возвратиться по весне
Так, словно не горел под нею снег.
Так, словно не сгорела, как звезда.
За что? Доколе?
Душе — слова и миллионы свеч.
Душе — объятья любящих небес.
Лети! Прости, что не смогли сберечь!
Лети! Прощай. Мы помним о тебе!
Храни меня, мой талисман,
Храни меня во дни гоненья,
Во дни раскаянья, волненья:
Ты в день печали был мне дан.
Когда подымет океан
Вокруг меня валы ревучи,
Когда грозою грянут тучи —
Храни меня, мой талисман.
В уединенье чуждых стран,
На лоне скучного покоя,
В тревоге пламенного боя
Храни меня, мой талисман.
Священный сладостный обман,
Души волшебное светило…
Оно сокрылось, изменило…
Храни меня, мой талисман.
Пускай же ввек сердечных ран
Не растравит воспоминанье.
Прощай, надежда; спи, желанье;
Храни меня, мой талисман.
Я читаю твои стихи… То ли Барышников кружится под него… То ли Высоцкий хрипит для него… Чуть помедленнее кони, чуть помедленнее… Пропадаю…Столько боли… За Россию свою…
Кинематограф. Три скамейки.
Сентиментальная горячка.
Аристократка и богачка
в сетях соперницы-злодейки.
Не удержать любви полета:
она ни в чем не виновата!
Самоотверженно, как брата,
любила лейтенанта флота.
А он скитается в пустыне —
седого графа сын побочный.
Так начинается лубочный
роман красавицы-графини.
(…Когда подумаешь, чем связан с миром,
То сам себе не веришь: ерунда!
Полночный ключик от чужой квартиры,
Да гривенник серебряный в кармане,
Да целлулоид фильмы воровской…)
И в исступленьи, как гитана,
она заламывает руки.
Разлука. Бешеные звуки
затравленного фортепьяно.
В груди доверчивой и слабой
еще достаточно отваги
похитить важные бумаги
из неприятельского штаба.
И по каштановой аллее
мотор чудовищный несется…
Стрекочет лента, сердце бьется
тревожнее и веселее.
(…И до чего хочу я разыграться,
Разговориться, выговорить правду,
Послать хандру к туману, к бесу, к ляду,
Взять за руку кого-нибудь: будь ласков,
Сказать ему: нам по пути с тобой.)
В дорожном платье с саквояжем,
в автомобиле и в вагоне
она боится лишь погони,
сухим измучена миражем.
Какая горькая нелепость:
цель не оправдывает средства!
Ему — отцовское наследство,
а ей — пожизненная крепость!
Родник поэзии душа,
— журчит ключом живым.
Не зарастёт к нему тропа,
— он вечно будет молодым.
Он в души льёт любовь,
— струится вдохновением.
В реку песен и стихов,
— и тонет дерзновение.
Слетает там листва,
— нотами на гладь реки.
А родник поэзия душа,
— музой изливает стихи.
На разведку вербы почки
выглянули:
Любопытные —
там зима? или весна? С новой строчки…
А подснежники уже вытаяли?
Первобытные !
Новый круг и новый цикл
матушки-природы !
На исходе тает март.
С новым годом,
с днем рождения твоим,
Ольга! Олечка!
Позвоню, поговорим…
Еще столечко
я желаю тебе лет! Зим! И осеней!
И конечно же любимых теплых весен!
Александр — рыцарь верный защитит!
Дети, внуки — только радуют тебя!
И родня родней считает ! (без обид!).
И друзья дорогу помнят все любя!
Оптимистка! Ты хранишь семьи очаг!
Рукодельница — пусть будет всегда так!
Ты — бабуля. И другой не отыскать,
как с готовностью ты заменяешь мать…
Сколько пережито, передумано?
Знаешь что ответить ты одна…
Связь времен на пульсе держишь и родню…
Я тебя благодарю. И люблю.
Ты простая! Нужная! Обычная!
Юморная! Озорная! Симпатичная!
Не иссякнет никогда в тебе азарт!
Весна-Ольга! Ольга-солнце! Ольга-март!
…
а через парочку недель
прозвенит и мне апрель!
И как всегда
потечет моя вода
дней и лет че-ре-да…
Не клонись-ка ты, головушка,
от невзгод и от обид,
Мама, белая голубушка,
утро новое горит.
Все оно смывает начисто,
все разглаживает вновь…
Отступает одиночество,
возвращается любовь.
И сладки, как в полдень пасеки,
как из детства голоса,
твои руки, твои песенки,
твои вечные глаза.
Настало время зеркалу разбиться,
Родного пса услышать завыванье,
Приспело время вам со мной проститься,
А может, время мне проститься с вами.
Я, поднимаясь в призрачное небо
И потеряв привычную опору,
Уподобляюсь выпавшему снегу,
Растаявшему в сказочную пору.
А всё внизу — прошедшие виденья,
Планеты малой солнечной системы,
Наполненные страхом и сомненьем,
Загадкой нерешённой теоремы.
А что ж в конце? Да то же, что вначале…
Ну, а вначале было — слово!
Всего происходящего основа.
В нём и начало и итог!
И слово это было — Бог!
Чем измерить горе от потери?
Как понять все это и принять?
Сердце ведь не хочет и не верит,
Что возможно в раз все потерять.
Горе не измерится деньгами,
Для чего они теперь нужны?
Самых важных люди потеряли,
Почему спасти их не смогли?
Почему же, лишь когда случилось?
Говорят нам: «все проверим мы».
Ведь сердечко маленькое билось
Ведь спасти-спасти его могли!
Но в ответ лишь холодно и сухо:
«Сделать ничего мы не могли…»
И свеча церковная так глухо,
Воском капая, в руках дрожит.
Вы простите, детки-ангелочки,
От беды мы Вас не сберегли!
Вас пожар забрал, а эти строчки
Льются от израненной души…
…МНИМАЯ ОБИДА…
…Обиды долго не сдержу —
на дверь тебе я укажу…
Но, чтоб избежать твоих потерь,
на ключ запру я эту дверь…
(ЮрийВУ)
даже вечность спустя пламя, съевшее душу, горит, —
скоро грянет ноябрь и всё прошлое ливнями смажет.
если кончится водка — я буду глушить эфедрин
чтоб забыть о тебе, а потом — чтобы вспомнить тебя же.
первым — крестик на шее, вторым — на могиле кресты,
ты целуешь другого под грустные всхлипы отлива.
если кончится вера — я буду ходить в монастырь
чтоб себя обмануть и почувствовать ложно-счастливым.
здесь все люди чужие. они мне, по сути, никто
я их всех презираю и хочется быть откровенным;
это небо потухнет, когда вдруг закончится ток.
эти чувства исчезнут, когда вдруг закончатся вены.
но и вечность спустя пламя жажды продолжит алеть,
а холодный ноябрь наше прошлое ливнем не смажет.
я, как призрак пройду вдоль уснувших промозглых аллей,
чтоб забыть о тебе, а потом — чтобы вспомнить
тебя же.
Доброта — привилегия дурня ещё та!
Весна, выставляется первая рама —
Нет фрагмента из детства милей.
Моет стекла смеясь моя мама —
Нимбом свет Солнца вижу над ней.
Букет вербы в графине с водою,
Дарит праздник текущему дню.
Не дает память детства покоя,
В жизнь скворцом возвращаясь мою.
Унесло детство талой водою,
Все иначе и только скворцы —
Все поют в проводах надо мною,
Все их дразнят как я пацаны.