Владимир Высоцкий - цитаты и высказывания

Жора и Аркадий Вайнер!
Вам салям алейкум пусть
Мы знакомы с вами втайне
Оды знаем наизусть.

Пишут вам семь аксакалов
Гиндукушенской земли,
Потому что семь журналов
Вас на нас перевели.

И во время сбора хлопка
(Кстати, хлопок нынче - шелк)
Наш журнал «Звезда Востока»
Семь страниц для вас нашел.

Всю Москву изъездил в «ЗИМе»
Самый главный аксакал -
Ни в едином магазине
Ваши книги не сыскал.

Вырвали два старших брата
Все волосья в бороде -
Нету, хоть и много блата
В «Книжной лавке» - и везде.

Я за «Милосердья эру» -
Вот за что спасибо вам!-
Дал две дыни офицеру
И гранатов килограмм.

А в конце телевиденья -
Клятва волосом седым!-
Будем дать за продолженье
Каждый серий восемь дынь.

Чтобы не было заминок
(Любите кюфта-бюзбаш?)
Шлите жен Центральный рынок -
Две главы - барашка ваш.

Может, это слишком плотски,
Но за песни про тюрьмы
(Пусть споет артист Высоцкий)
Два раз больше платим мы.

Не отыщешь ваши гранки
И в Париже, говорят…
Впрочем, что купить на франки?
Тот же самый виноград.

Мы сегодня вас читаем,
Как абзац - кидает в пот.
Братья, мы вас за - считаем -
Удивительный народ.

Наш праправнук на главбазе -
Там, где деньги - дребедень.
Есть хотите? В этом разе
Приходите каждый день.

А хотелось, чтоб в инъязе…
Я готовил крупный куш.
Но… Если был бы жив Ниязи…
Ну, а так - какие связи? -
Связи есть Европ и Азий,

Только эти связи чушь.
Вы ведь были на КАМАЗе:
Фрукты нет. А в этом разе
Приезжайте Гиндукуш!

Грязь сегодня еще непролазней,
Сверху мразь, словно бог без штанов, -
К черту дождь - у охотников праздник:
Им сегодня стрелять кабанов.

Били в ведра и гнали к болоту,
Вытирали промокшие лбы,
Презирали лесов позолоту,
Поклоняясь азарту пальбы.

Егерей за кровожадность не пинайте,
Вы охотников носите на руках, -
Любим мы кабанье мясо в карбонате,
Обожаем кабанов в окороках.

Кабанов не тревожила дума:
Почему и за что, как в плену, -
Кабаны убегали от шума,
Чтоб навек обрести тишину.

Вылетали из ружей жаканы,
Без разбору разя, наугад, -
Будто радостно бил в барабаны
Боевой пионерский отряд.

Егерей за кровожадность не пинайте,
Вы охотников носите на руках, -
Любим мы кабанье мясо в карбонате,
Обожаем кабанов в окороках.

Шум, костер и тушенка из банок,
И «охотничья» водка - на стол.
Только полз присмиревший подранок,
Завороженно глядя на ствол.

А потом - спирт плескался в канистре,
Спал азарт, будто выигран бой:
Снес подранку полчерепа выстрел -
И рога протрубили отбой.

Егерей за кровожадность не пинайте,
Вы охотников носите на руках, -
Любим мы кабанье мясо в карбонате,
Обожаем кабанов в окороках.

Мне сказали они про охоту,
Над угольями тушу вертя:
«Стосковались мы, видно, по фронту, -
По атакам, да и по смертям.

Это вроде мы снова в пехоте,
Это вроде мы снова - в штыки,
Это душу отводят в охоте
Уцелевшие фронтовики…"

Егерей за кровожадность не пинайте,
Вы охотников носите на руках, -
Любим мы кабанье мясо в карбонате,
Обожаем кабанов в окороках.

Этот шум не начало конца,
Не повторная гибель Помпеи -
Спор вели три великих глупца:
Кто из них, из великих, глупее.

Первый выл: «Я физически глуп, -
Руки вздел, словно вылез на клирос, -
У меня даже мудрости зуб,
Невзирая на возраст, не вырос!»

Но не приняли это в расчёт -
Даже умному эдак негоже:
«Ах, подумаешь, зуб не растёт!
Так другое растёт - ну и что же?..»

К синяку прижимая пятак,
Встрял второй: «Полно вам, загалдели!
Я способен всё видеть не так,
Как оно существует на деле!» -

«Эх, нашёл чем хвалиться, простак, -
Недостатком всего поколенья!..
И к тому же всё видеть не так -
Доказательство слабого зренья!»

Третий был непреклонен и груб,
Рвал лицо на себе, лез из платья:
«Я единственный подлинно глуп -
Ни про что не имею понятья».

Долго спорили - дни, месяца, -
Но у всех аргументы убоги…
И пошли три великих глупца
Глупым шагом по глупой дороге.

Вот и берег - дороге конец.
Откатив на обочину бочку,
В ней сидел величайший мудрец -
Мудрецам хорошо в одиночку.

Молвил он подступившим к нему:
Дескать, знаю, зачем, кто такие,
Одного только я не пойму -
Для чего это вам, дорогие!

Или, может, вам нечего есть,
Или мало друг дружку побили?
Не кажитесь глупее, чем есть, -
Оставайтесь такими, как были.

Стоит только не спорить о том,
Кто главней, - уживётесь отлично,
Покуражьтесь ещё, а потом,
Так и быть, приходите вторично.

Он залез в свою бочку с торца -
Жутко умный, седой и лохматый…
И ушли три великих глупца -
Глупый, глупенький и глуповатый.

Удивляясь, ворчали в сердцах:
«Стар мудрец, никакого сомненья!
Мир стоит на великих глупцах -
Зря не высказал старый почтенья!»

Потревожат вторично его -
Тёмной ночью попросят: «Вылазьте!»
Всё бы это ещё ничего,
Но глупцы - состояли при власти…

И у сказки бывает конец:
Больше нет на обочине бочки -
В «одиночку» отправлен мудрец.
Хорошо ли ему в «одиночке»?
1977

Спасибо вам светители, что плюнули да дунули, что вдруг мои родители зачать меня задумали…

Весь мир на ладони - ты счастлив и нем и только немного завидуешь тем, другим - у которых вершина еще впереди.

И снизу лед, и сверху - маюсь между:
Пробить ли верх иль пробуравить низ?
Конечно, всплыть и не терять надежду!
А там - за дело в ожиданьи виз.

Лед надо мною - надломись и тресни!
Я весь в поту, хоть я не от сохи.
Вернусь к тебе, как корабли из песни,
Все помня, даже старые стихи.

Мне меньше полувека - сорок с лишним, -
Я жив, тобой и Господом храним.
Мне есть что спеть, представ перед Всевышним,
Мне будет чем ответить перед Ним.

Кто кончил жизнь трагически, тот истинный поэт,
А если в точный срок, так в полной мере:
На цифре 26 один шагнул под пистолет,
Другой же - в петлю слазил в «Англетере».

А в тридцать три Христу - он был поэт, он говорил:
«Да не убий!» Убьёшь - везде найду, мол…
Но - гвозди ему в руки, чтоб чего не сотворил,
Чтоб не писал и чтобы меньше думал.

С меня при цифре 37 в момент слетает хмель.
Вот и сейчас - как холодом подуло:
Под эту цифру Пушкин подгадал себе дуэль
И Маяковский лёг виском на дуло.

Задержимся на цифре 37! Коварен Бог -
Ребром вопрос поставил: или - или!
На этом рубеже легли и Байрон, и Рембо,
А нынешние как-то проскочили.

Дуэль не состоялась или перенесена,
А в тридцать три распяли, но не сильно,
А в тридцать семь - не кровь, да что там кровь! - и седина
Испачкала виски не так обильно.

Слабо стреляться?! В пятки, мол, давно ушла душа?!
Терпенье, психопаты и кликуши!
Поэты ходят пятками по лезвию ножа
И режут в кровь свои босые души!

На слово «длинношеее» в конце пришлось три «е».
«Укоротить поэта!» - вывод ясен.
И нож в него - но счастлив он висеть на острие,
Зарезанный за то, что был опасен!

Жалею вас, приверженцы фатальных дат и цифр, -
Томитесь, как наложницы в гареме!
Срок жизни увеличился - и, может быть, концы
Поэтов отодвинулись на время!
1971 г.

Толка нет от мыслей и наук, когда повсюду - им опроверженье.

Коридоры кончаются стенкой, а тоннели выводят на свет.

Вот уж действительно, все относительно - все, все, все…

Лучше гор могут быть только горы, На которых еще не бывал.

Маски равнодушья у иных - защита от плевков и пощечин.

Какие странные дела, у нас в России лепятся!

Нас всегда заменяют другими, чтобы мы не мешали вранью.

Снег без грязи, как долгая жизнь без вранья.

Весь мир на ладони - ты счастлив и нем и только немного завидуешь тем, другим - у которых вершина еще впереди.

Мы успели: В гости к богу - не бывает опозданий. Так что ж там ангелы поют такими злыми голосами?!

Даже падать свободно нельзя, потому, что мы падаем не в пустоте.

Наше время иное, лихое, но счастье как встарь, ищи! И в погоню летим мы за ним, убегающим вслед. Только вот в этой скачке теряем мы лучших товарищей, на скаку не заметив, что рядом - товарищей нет.

Наши мертвые нас не оставят в беде, наши павшие - как часовые.

Но даже светлые умы все размещают между строк: у них расчет на долгий срок.

Спасибо вам светители, что плюнули да дунули, что вдруг мои родители зачать меня задумали…

С меня при цифре 37 в момент слетает хмель. Вот и сейчас как холодом подуло, под эту цифру Пушкин подгадал себе дуэль и Маяковский лег виском на дуло.

Украду, если кража тебе по душе - зря ли я столько сил разбазарил?! Соглашайся хотя бы на рай в шалаше, если терем с дворцом кто-то занял!

Надо, надо сыпать соль на раны, чтоб лучше помнить, пусть они болят.

Ты, Зин, на грубость нарываешься,
Всё, Зин, обидеть норовишь!
Тут за день так накувыркаешься…
Придёшь домой - там ты сидишь!

Сколько слухов наши уши поражает, сколько сплетен разъедает, словно моль.

Все жили вровень, скромно так: система коридорная, на тридцать восемь комнаток всего одна уборная. Здесь на зуб зуб не попадал, не грела телогреечка, здесь я доподленно узнал, по чём она копеечка.

Слухи по России верховодят и со сплетней в терции поют. Ну, а где-то рядом с ними ходит правда, на которую плюют.

Возвращаются все - кроме лучших друзей, кроме самых любимых и преданных женщин. Возвращаются все - кроме тех, кто нужней.

Я признаюсь вам, как на духу - такова вся спортивная жизнь: лишь мгновение ты наверху и стремительно падаешь вниз.

Мы многое из книжек узнаём, а истины передают изустно: «пророков нет в отечестве своём», - да и в других отечествах - не густо.

Купола в России кроют чистым золотом - чтобы чаще Господь замечал.

Ходу, думушки резвые, ходу, слово, строченьки милые, слово!

Словно мухи, тут и там, ходят слухи по домам, а беззубые старухи их разносят по умам.

Каждый волхвов покарать норовит, а нет бы - послушаться, правда?

Я думаю - ученые наврали, - прокол у них в теории, порез: развитие идет не по спирали, а вкривь и вкось, вразнос, наперерез.

Ясновидцев - впрочем, как и очевидцев - во все века сжигали люди на кострах.

И нас хотя расстрелы не косили, но жили мы поднять не смея глаз, - мы тоже дети страшных лет России, безвременье вливало водку в нас.

Утро вечера мудренее, но и в вечере что-то есть.

Когда я вижу сломанные крылья, нет жалости во мне, и неспроста: я не люблю насилье и бессилье, вот только жаль распятого Христа.

У братских могил нет заплаканных вдов - сюда ходят люди покрепче, на братских могилах не ставят крестов. Но разве от этого легче?

Сыт я по горло, до подбородка - даже от песен стал уставать, - лечь бы на дно, как подводная лодка, чтоб не могли запеленговать!

Слова бегут им тесно - ну и что же! - Ты никогда не бойся опоздать. Их много - слов, но все же, если можешь - скажи, когда не можешь не сказать.

Я не люблю уверенности сытой, уж лучше пусть откажут тормоза. Досадно мне, коль слово «честь» забыто и коль в чести наветы за глаза.

Подымайте руки, в урны суйте бюллетени, даже не читав, - помереть от скуки! Голосуйте, только, чур, меня не приплюсуйте: Я не разделяю ваш Устав!

Если б водка была на одного - как чудесно бы было! Но всегда покурить - на двоих, но всегда распивать - на троих. Что же на одного? На одного - колыбель и могила.

Утро мудренее! Но и утром все не так, нет того веселья: или куришь натощак, или пьёшь с похмелья.

Ведь Земля - это наша душа, сапогами не вытоптать душу!

Будут с водкою дебаты, - отвечай: «Нет, ребята-демократы, - только чай!»

Не страшно без оружия - зубастой барракуде, большой и без оружия - большой, нам в утешенье,
а маленькие люди - без оружия не люди: Все маленькие люди без оружия - мишени.

Я дышу, и значит - я люблю!
Я люблю, и значит - я живу!

Проникновенье наше по планете особенно приятно вдалеке: в общественном парижском туалете есть надписи на русском языке.

При власти, деньгах ли, при короне ли - судьба людей швыряет как котят.

Приду домой.
Закрою двери.
Оставлю обувь у дверей.
Залезу в ванну. Кран открою.
И… просто смою этот день.

Новые левые - мальчики бравые
С красными флагами буйной оравою,
Чем вас так манят серпы да молоты?
Может, подкурены вы и подколоты?!

Слушаю полубезумных ораторов:
«Экспроприация экспроприаторов…»
Вижу портреты над клубами пара -
Мао, Дзержинский и Че Гевара.

Не разобраться, где левые, правые…
Знаю, что власть - это дело кровавое.
Что же, валяйте, затычками в дырках,
Вам бы полгодика, - только в Бутырках!

Не суетитесь, мадам переводчица,
Я не спою, мне сегодня не хочется!
И не надеюсь, что я переспорю их,
Могу подарить лишь учебник истории.

1978

Когда я об стену разбил лицо и члены
и все, что только было можно, произнес
Вдруг сзади тихое шептанье раздалось:
Я умоляю вас, пока не трожьте вены.

При ваших нервах и при вашей худобе
Не лучше ль чаю? Или огненный напиток?
Чем учинять членовредительство себе,
Оставьте что-нибудь нетронутым для пыток.

Он сказал мне: Приляг,
успокойся, не плачь, -
он сказал: - Я не враг,
Я - твой верный палач.

Уж не за полночь - за три.
Давай отдохнем.
Нам ведь все-таки завтра
работать вдвоем.

Раз дело приняло приятный оборот -
Чем черт не шутит - может, правда, выпить чаю?
- Но только, знаете, весь ваш палачий род
Я, как вы можете представить, презираю.

Он попросил: Не трожьте грязное белье.
Я сам к палачеству пристрастья не питаю.
Но вы войдите в положение мое -
Я здесь на службе состою, я здесь пытаю.

И не людям, прости, -
Счет веду головам.
Ваш удел - не ахти,
но завидую вам.

Право, я не шучу,
Я смотрю делово -
Говори, что хочу,
Обзывай хоть кого.

Он был обсыпан белой перхотью, как содой,
Он говорил, сморкаясь в старое пальто:
Приговоренный обладает, как никто,
Свободой слова, то есть подлинной свободой.

И я избавился от острой неприязни
и посочувствовал дурной его судьбе.
Как жизнь? - спросил меня палач. - Да так себе… -
Спросил бы лучше он: как смерть - за час до казни.

- Ах, прощенья прошу, -
Важно знать палачу,
Что, когда я вишу,
Я ногами сучу.

Да у плахи сперва
хорошо б подмели,
Чтоб моя голова
не валялась в пыли.

Чай закипел, положен сахар по две ложки.
- Спасибо! - Что вы! Не извольте возражать!
Вам скрутят ноги, чтоб сученья избежать,
А грязи нет, - у нас ковровые дорожки.

Ах, да неужто ли подобное возможно!
От умиленья я всплакнул и лег ничком.
Он быстро шею мне потрогал осторожно
И одобрительно почмокал языком.

Он шепнул: Ни гугу!
Здесь кругом стукачи.
Чем смогу - помогу,
Только ты не молчи.

Стану ноги пилить -
Можешь ересь болтать,
Чтобы казнь отдалить,
Буду дольше пытать.

Не ночь пред казнью, а души отдохновенье!
А я уже дождаться утра не могу.
Когда он станет жечь меня и гнуть в дугу,
Я крикну весело: Остановись, мгновенье, -

чтоб стоны с воплями остались на губах!
- Какую музыку, - спросил он, - дать при этом?
Я, признаюсь, питаю слабость к менуэтам,
Но есть в коллекции у них и Оффенбах.

Будет больно - поплачь,
Если невмоготу, -
Намекнул мне палач.
- Хорошо, я учту.

Подбодрил меня он,
Правда, сам загрустил:
Помнят тех, кто казнен,
А не тех, кто казнил.

Развлек меня про гильотину анекдотом,
назвав ее лишь подражаньем топору.
Он посочувствовал французскому двору
и не казненным, а убитым гугенотам.

Жалел о том, что кол в России упразднен,
Был оживлен и сыпал датами привычно.
Он знал доподлинно - кто, где и как казнен,
И горевал о тех, над кем работал лично.

- Раньше, - он говорил, -
Я дровишки рубил,
Я и стриг, я и брил,
И с ружьишком ходил.

Тратил пыл в пустоту
и губил свой талант,
а на этом посту
повернулось на лад.

Некстати вспомнил дату смерти Пугачева,
рубил, должно быть, для наглядности, рукой.
А в то же время знать не знал, кто он такой, -
невелико образованье палачево.

Парок над чаем тонкой змейкой извивался.
Он дул на воду, грея руки о стекло.
Об инквизиции с почтеньем отзывался
и об опричниках - особенно тепло.

Мы гоняли чаи,
Вдруг палач зарыдал:
Дескать, жертвы мои
все идут на скандал.

Ах, вы тяжкие дни,
палачева стерня.
Ну за что же они
ненавидят меня?

Он мне поведал назначенье инструментов.
Все так не страшно - и палач как добрый врач.
Но на работе до поры все это прячь,
чтоб понапрасну не нервировать клиентов.

Бывает, только его в чувство приведешь,
водой окатишь и поставишь Оффенбаха,
а он примерится, когда ты подойдешь,
возьмет и плюнет. И испорчена рубаха.

Накричали речей
мы за клан палачей.
Мы за всех палачей
пили чай, чай ничей.

Я совсем обалдел,
чуть не лопнул, крича.
Я орал: Кто посмел
обижать палача?!

Смежила веки мне предсмертная усталость.
Уже светало, наше время истекло.
Но мне хотя бы перед смертью повезло -
такую ночь провел, не каждому досталось!

Он пожелал мне доброй ночи на прощанье,
согнал назойливую муху мне с плеча.
Как жаль, недолго мне хранить воспоминанье
и образ доброго чудного палача.

Потрясающая история всей жизни нашей рассказанная одной ночью. Ваш Палач тоже рядом и говорит вам милые вещи даже смешит и предлагает как можно облегчить ваши неизбежные страдания при его же содействии… Тайна Высоцкого - это тайна незапамятных времен… Его творения не исчезают в потоке времени, а лишь набирают силу. Ибо дают Душам средства выражения, дают немым голос, возможность выкричать свою тоску боль и отчаяние… Истинный мастер, вдохновленный Музой способен так соединить слова с музыкой, что это намертво впечатывается в сознание и память услышавших, и присваиваются ими как родные. Каждая песня Владимира Высоцкого несет в себе послание такой силы, что рождает в душе горячий отклик, будит сердце и совесть…

В. С. Высоцкий 1967

Песня о новом времени

Как призывный набат, прозвучали в ночи тяжело шаги, -
Значит, скоро и нам - уходить и прощаться без слов.
По нехоженным тропам протопали лошади, лошади,
Неизвестно к какому концу унося седоков.

Значит, время иное, лихое, но счастье, как встарь, ищи!
И в погоню за ним мы летим, убегающим, вслед.
Только вот в этой скачке теряем мы лучших товарищей,
На скаку не заметив, что рядом - товарищей нет.

И еще будем долго огни принимать за пожары мы,
Будет долго зловещим казаться нам скрип сапогов,
О войну будут детские игры с названьями старыми,
И людей будем долго делить на своих и врагов.

Но когда отгрохочет, когда отгорит и отплачется,
И когда наши кони устанут под нами скакать,
И когда наши девушки сменят шинели на платьица, -
Не забыть бы тогда, не простить бы и не потерять!..

Вот твой билет, вот твой вагон.
Всё в лучшем виде - одному тебе дано
В цветном раю увидеть сон -
Трёхвековое непрерывное кино

Всё позади - уже сняты
Все отпечатки, контрабанды не берём;
Как херувим, стерилен ты,
А класс второй - не высший класс, зато с бельём.

Вот и сбывается всё, что пророчится,
Уходит поезд в небеса - счастливый путь!
Ах! Как нам хочется, как всем нам хочется
Не умереть, а именно уснуть.

Земной перрон! Не унывай!
И не кричи - для наших воплей он оглох.
Один из нас
уехал в рай,
Он встретит бога, если есть какой-то бог!

Ты передай ему привет,
А позабудешь - ничего, переживём:
Осталось нам немного лет,
Мы пошустрим и, как положено, умрём.

Вот и сбывается всё, что пророчится,
Уходит поезд в небеса - счастливый путь!
Ах! Как нам хочется, как всем нам хочется
Не умереть, а именно уснуть.

Не всем дано поспать в раю,
Но кое-что мы здесь успеем натворить:
Подраться, спеть, - вот я - пою,
Другие - любят, третьи - думают любить.

Уйдут, как мы, в ничто без сна
И сыновья, и внуки внуков в трёх веках…
Не дай господь, чтобы война,
А то мы правнуков оставим в дураках.

Вот и сбывается всё, что пророчится,
Уходит поезд в небеса - счастливый путь!
Ах! Как нам хочется, как всем нам хочется
Не умереть, а именно уснуть.

Тебе плевать и хоть бы хны:
Лежишь, миляга, принимаешь вечный кайф.
Что до меня - такой цены
Я б не дал, даже клад зарытый отыскав:

Разбудит вас какой-то тип
И впустит в мир, где в прошлом войны, вонь и рак,
Где побеждён гонконгский грипп.
На всём готовеньком ты счастлив ли, дурак?

Вот и сбывается всё, что пророчится,
Уходит поезд в небеса - счастливый путь!
Ах! Как нам хочется, как всем нам хочется
Не умереть, а именно уснуть.

Ну, а пока - звенит звонок.
Счастливый путь, храни тебя от всяких бед.
А если там приличный бог,
Ты всё же вспомни - передай ему привет!

…Нас всегда заменяют другими,
Чтобы мы не мешали вранью…

Я оглох от ударов ладоней,
Я ослеп от улыбок певиц,
Сколько лет я страдал от симфоний,
Потакал подражателям птиц!

Сквозь меня, многократно просеясь,
Чистый звук в ваши души летел.
Стоп! Вот тот, на кого я надеюсь.
Для кого я все муки стерпел.

Сколько раз в меня шептали про луну,
Кто-то весело орал про тишину,
На пиле один играл, шею спиливал,
А я усиливал, усиливал, усиливал…

Он поет задыхаясь, с натугой,
Он устал, как солдат на плацу.
Я тянусь своей шеей упругой
К мокрому от пота лицу.

Только вдруг… Человече, опомнись,
Что поешь, отдохни, ты устал!
Эта патока, сладкая горечь
Скажи, чтобы он перестал.

Сколько раз в меня шептали про луну,
Кто-то весело орал про тишину,
На пиле один играл, шею спиливал,
А я усиливал, усиливал, усиливал…

Все напрасно, чудес не бывает,
Я качаюсь, я еле стою.
Он бальзамом мне горечь вливает
В микрофонную глотку мою.

В чем угодно меня обвините,
Только против себя не пойдешь.
По профессии я - усилитель.
Я страдал, но усиливал ложь.

Сколько раз в меня шептали про луну,
Кто-то весело орал про тишину,
На пиле один играл, шею спиливал,
А я усиливал, усиливал, усиливал…

Застонал я, динамики взвыли,
Он сдавил мое горло рукой.
Отвернули меня, умертвили,
Заменили меня на другой.

Тот, другой, он все стерпит и примет.
Он навинчен на шею мою.
Нас всегда заменяют другими,
Чтобы мы не мешали вранью.

Мы в чехле очень честно лежали:
Я, штатив, да еще микрофон,
И они мне, смеясь рассказали,
Как он рад был, что я заменен.

- Что бы ты подарил любимому человеку, если бы был всемогущ?!
- Ещё одну жизнь!!!