Владимир Высоцкий - цитаты и высказывания

Мосты сгорели, углубились броды,
И тесно - видим только черепа,
И перекрыты выходы и входы,
И путь один - туда, куда толпа.

И парами коней, привыкших к цугу,
Наглядно доказав, как тесен мир,
Толпа идет по замкнутому кругу -
И круг велик, и сбит ориентир.

Течет под дождь попавшая палитра,
Врываются галопы в полонез,
Нет запахов, цветов, тонов и ритмов,
И кислород из воздуха исчез.

Ничье безумье или вдохновенье
Круговращенье это не прервет.
Но есть ли это - вечное движенье,
Тот самый бесконечный путь вперед?

Я кричал: «Вы что там, обалдели,
Уронили шахматный престиж!»
«Да? - сказали в нашем спортотделе, -
Вот прекрасно, ты и защитишь.
Но учти, что Фишер очень ярок,
Даже спит с доскою, - сила в нём.
Он играет чисто, без помарок…»
Ничего, я тоже не подарок,
У меня в запасе ход конём.

Ох вы, мускулы стальные,
Пальцы цепкие мои.
Эх, резные, расписные,
Деревянные ладьи.

Друг мой, футболист, учил: «Не бойся,
Он к таким партнёрам не привык.
За тылы и центр не беспокойся.
А играй по краю напрямик…»
Я налёг на бег на стометровке,
В бане вес согнал, отлично сплю,
Были по хоккею тренеровки…
Словом, после этой подготовки
Я его без мата задавлю.

Ох вы, крепкие ладони,
Мышцы сильные спины.
Ох вы кони мои, кони,
Эх вы, милые слоны.

«Не спеши и, главное, не горбись, -
Так боксёр беседовал со мной, -
В ближний бой не лезь, работай в корпус.
Помни, что коронный твой - прямой».
Честь короны шахматной на карте,
Он от пораженья не уйдёт.
Мы сыграли с Талем десять партий
В преферанс, в очко и на бильярде.
Таль сказал: «Такой не подведёт».

Ох, рельеф мускулатуры!
Дельтовидные сильны.
Что мне лёгкие фигуры,
Эти кони и слоны.

И в буфете, для других закрытом,
Повар успокоил: «Не робей,
Да с таким прекрасным аппетитом
Ты проглотишь всех его коней.
Так что вот, бери с собой шампуры,
Главное - питание, старик.
Но не ешь тяжёлые фигуры:
Для желудка те фигуры - дуры.
Вот слоны годятся на шашлык».

Будет тихо всё и глухо,
А на всякий там цейтнот
Существует сила духа
И красивый аперкот.

Не скажу, что было без задорин,
Были анонимки и звонки.
Но я этим только раззадорен,
Только зачесались кулаки.
Напугали как-то спозоранку:
«Фишер может левою ногой
С шахматной машиной Касабланки,
Сам он вроде заводного танка…»
Ничего! я тоже заводной!

Ох, мы - крепкие орешки.
Эх, корону привезём.
Спать ложимся - вроде пешки,
Просыпаемся ферзём.

1972

Лихие пролетарии…
Чужие карбонарии,
Закушав водку килечкой,
Спешат в свои подполия
Налаживать борьбу, -
А я лежу в гербарии,
К доске пришпилен шпилечкой,
И пальцами до боли я По дереву скребу.
Корячусь я на гвоздике,
Но не меняю позы.
Кругом - жуки-навозники
И крупные стрекозы, -
По детству мне знакомые -
Ловил я их, копал,
Давил, - но в насекомые
Я сам теперь попал.
Под всеми экспонатами -
Эмалевые планочки, -
Все строго по-научному -
Указан класс и вид…
Я с этими ребятами
Лежал в стеклянной баночке,
Дрались мы, - это к лучшему:
Узнал, кто ядовит.
Я представляю мысленно
Себя в большой постели, -
Но подо мной написано:
Невиданный доселе…
Я гомо был читающий,
Я сапиенсом был,
Мой класс - млекопитающий,
А вид… уже забыл.
В лицо ль мне дуло, в спину ли,
В бушлате или в робе я -
Стремился, кровью крашенный,
Обратно к шалашу, -
И на тебе - задвинули
В наглядные пособия, -
Я злой и ошарашенный
На стеночке вишу.
Оформлен как на выданье,
Стыжусь, как ученица, -
Жужжат шмели солидные,
Что надо подчиниться,
А бабочки хихикают
На странный экспонат,
Личинки мерзко хмыкают
И куколки язвят.
Ко мне с опаской движутся
Мои собратья прежние -
Двуногие, разумные, -
Два пишут - три в уме.
Они пропишут ижицу -
Глаза у них не нежные, -
Один брезгливо ткнул в меня
И вывел резюме:
С ним не были налажены
Контакты, и не ждем их, -
Вот потому он, гражданы,
Лежит у насекомых.
Мышленье в ем не развито,
С ним вечное ЧП, -
А здесь он может разве что
Вертеться на пупе.
Берут они не круто ли?!-
Меня нашли не во поле!
Ошибка это глупая -
Увидится изъян, -
Накажут тех, кто спутали,
Заставят, чтоб откнопили, -
И попаду в подгруппу я Хотя бы обезьян.
Нет, не ошибка - акция
Свершилась надо мною, -
Чтоб начал пресмыкаться я Вниз пузом, вверх спиною, -
Вот и лежу, расхристанный,
Разыгранный вничью,
Намеренно причисленный
К ползучему жучью.
А может, все провертится
И вскорости поправится…
В конце концов, ведь досточка -
Не плаха, говорят, -
Все слюбится да стерпится,
Мне даже стала нравиться
Молоденькая осочка
И кокон-шелкопряд.
А мне приятно с осами -
От них не пахнет псиной,
Средь них бывают особи
И с талией осиной.
Да, кстати, и из коконов
Родится что-нибудь
Такое, что из локонов
И что имеет грудь…
Червяк со мной не кланится,
А оводы со слепнями
Питают отвращение
К навозной голытьбе, -
Чванливые созданьица
Довольствуются сплетнями, -
А мне нужны общения
С подобными себе!
Пригрел сверчка-дистрофика -
Блоха сболтнула, гнида, -
И глядь - два тертых клопика
Из третьего подвида, -
Сверчок полузадушенный
Вполсилы свиристел,
Но за покой нарушенный
На два гвоздочка сел.
Паук на мозг мой зарится,
Клопы кишат - нет роздыха,
Невестой хороводится
Красивая оса…
Пусть что-нибудь заварится,
А там - хоть на три гвоздика, -
А с трех гвоздей, как водится,
Дорога - в небеса.
В мозгу моем нахмуренном
Страх льется по морщинам:
Мне станет шершень шурином -
А что мне станет сыном?..
Я не желаю, право же,
Чтоб трутень был мне тесть!
Пора уже, пора уже
Напрячься и воскресть!
Когда в живых нас тыкали
Булавочками колкими -
Махали пчелы крыльями,
Пищали муравьи, -
Мы вместе горе мыкали -
Все проткнуты иголками, -
Забудем же, кем были мы,
Товарищи мои!
Заносчивый немного я,
Но - в горле горечь комом:
Поймите, я, двуногое,
Попало к насекомым!
Но кто спасет нас, выручит,
Кто снимет нас с доски?!
За мною - прочь со шпилечек,
Товарищи жуки!
И, как всегда в истории,
Мы разом спины выгнули, -
Хоть осы и гундосили,
Но кто силен, тот прав, -
Мы с нашей территории
Клопов сначала выгнали
И паучишек сбросили
За старый книжный шкаф.
Скандал в мозгах уляжется,
Зато у нас все дома,
И поживают, кажется,
Уже не насекомо.
А я - я нежусь ванночкой
Без всяких там обид…
Жаль, над моею планочкой
Другой уже прибит.

В нас вера есть, и не в одних богов.
Нам нефть из недр не поднесут на блюдце -
Освобожденье от земных оков
Есть цель несоциальных революций.

В болото входит бур, как в масло нож.
Владыка тьмы! Мы примем отреченье!
Земле мы кровь пускаем - ну и что ж, -
А это ей приносит облегченье.

Под визг лебёдок и под вой сирен
Мы ждём, мы не созрели для оваций.
Но близок час великих перемен
И революционных ситуаций.

В борьбе у нас нет классовых врагов -
Лишь гул подземных нефтяных течений, -
Но есть сопротивление пластов
И есть, есть ломка старых представлений.

Пока здесь вышки, как бамбук, росли,
Мы вдруг познали истину простую -
Что мы нашли не нефть, а Соль земли
И раскусили эту соль земную.

Болит кора земли, и пульс возрос.
Боль нестерпима, силы на исходе.
И нефть в утробе призывает: «SOS!»,
Вся исходя тоскою по свободе.

Мы разглядели, различили боль
Сквозь меди блеск и через запах розы, -
Ведь это - не поваренная соль,
А это - человечьи пот и слёзы.

Пробились буры, бездну вскрыл алмаз -
И нефть из скважин бьёт фонтаном мысли,
Становится энергиею масс
В прямом, и то же - в переносном смысле.

Угар победы, - пламя не угробь!
И ритма не глуши, копытный дробот!
Излишки нефти стравливали в Обь,
Пока не проложили нефтепровод.

Но что поделать, если льёт из жерл
Мощнее всех источников овечьих.
И что за революция без жертв?
К тому же, здесь - ещё без человечьих.

Пусть скажут, что сужу я с кондачка,
Но мысль меня такая поразила:
Теория «Великого скачка»
В Тюмени подтвержденье получила.

И пусть мои стихи верны на треть,
Пусть уличён я в слабом разуменьи,
Но нефть - свободна, не могу не петь
Про эту революцию в Тюмени.

Даже «здравствуй» можно сказать так, чтобы оскорбить человека.
Даже «сволочь» можно сказать так, что он растает от удовольствия.

Не чопорно и не по-светски,
По-человечески меня
Встречали в Северодонецке
Семнадцать раз в четыре дня.

«Неужели мы заперты в замкнутый круг?
Неужели спасет только чудо?
У меня в этот день все валилось из рук
И не к счастию билась посуда.

Ну пожалуйста, не уезжай
Насовсем, - постарайся вернуться!
Осторожно: не резко бокалы сближай,
- Разобьются!

Рассвело! Стало ясно: уйдешь по росе,
- Вижу я, что не можешь иначе,
Что всегда лишь в конце длинных рельс и шоссе
Гнезда вьют эти птицы удачи.

Ну пожалуйста, не уезжай
Насовсем, - постарайся вернуться!
Осторожно: не резко бокалы сближай,
- Разобьются!

Не сожгу кораблей, не гореть и мостам,
- Мне бы только набраться терпенья!
Но… хотелось бы мне, чтобы здесь, а не там
Обитало твое вдохновенье.

Ты, пожалуйста, не уезжай
Насовсем, - постарайся вернуться!
Осторожно: не резко бокалы сближай,
- Разобьются!"

Ах! Откуда у меня грубые замашки?!
Походи с моё поди, даже не пешком!
Меня мама родила в сахарной рубашке,
Подпоясала меня красным ремешком.

Дак откуда у меня хмурое надбровье?
От каких таких причин белые вихры?
Мне папаша подарил бычее здоровье
И в головушку вложил не хухры-мухры.

Начинал мытьё моё с Сандуновских бань я,
Вместе с потом выгонял злое недобро.
Годен в смысле чистоты и образованья,
Тут и голос должен быть - чисто серебро.

Пел бы ясно я тогда, пел бы я про шали,
Пел бы я про самое главное для всех.
Все б со мной здоровкались, всё бы мне прощали…
Но не дал Бог голоса - нету как на грех.

Но воспеть-то хочется, да хотя бы шали,
Да хотя бы самое главное - и то!..
И кричал со всхрипом я, - люди не дышали
И никто не морщился, право же никто.

Отчего же - «Сам такой!», да - «Враньё!», да - «Хаянье!»?
Я всегда имел в виду мужиков, не дам.
Вы же слушали меня, затаив дыхан[и]е,
И теперь ханыжите, - только я не дам.

Был раб Божий, нёс свой крест, были у раба вши -
Отрубили голову: испугались вшей.
Да поплакав, разошлись, солоно хлебавши…

Я не люблю фатального исхода.
От жизни никогда не устаю.
Я не люблю любое время года,
Когда веселых песен не пою.

Я не люблю открытого цинизма,
В восторженность не верю, и еще,
Когда чужой мои читает письма,
Заглядывая мне через плечо.

Я не люблю, когда наполовину
Или когда прервали разговор.
Я не люблю, когда стреляют в спину,
Я также против выстрелов в упор.

Я ненавижу сплетни в виде версий,
Червей сомненья, почестей иглу,
Или, когда все время против шерсти,
Или, когда железом по стеклу.

Я не люблю уверенности сытой,
Уж лучше пусть откажут тормоза!
Досадно мне, что слово «честь» забыто,
И что в чести наветы за глаза.

Когда я вижу сломанные крылья,
Нет жалости во мне и неспроста -
Я не люблю насилье и бессилье,
Вот только жаль распятого Христа.

Я не люблю себя, когда я трушу,
Досадно мне, когда невинных бьют,
Я не люблю, когда мне лезут в душу,
Тем более, когда в нее плюют.

Я не люблю манежи и арены,
На них мильон меняют по рублю,
Пусть впереди большие перемены,
Я это никогда не полюблю.

1969

Я умру. Говорят, мы когда-нибудь все умираем.
Съезжу на дармовых, если в спину сподобят ножом, -
Убиенных щадят, отпевают и балуют раем.
Не скажу про живых, а покойников мы бережем.

В грязь ударю лицом, завалюсь покрасивее набок,
И ударит душа на ворованных клячах в галоп.
Вот и дело с концом, - в райских кущах покушаю яблок.
Подойду не спеша - вдруг апостол вернет, остолоп.

Чур меня самого! Наважденье, знакомое что-то, -
Неродящий пустырь и сплошное ничто - беспредел,
И среди ничего возвышались литые ворота,
И этап-богатырь - тысяч пять - на коленках сидел.

Как ржанет коренник, - я я смирил его ласковым словом,
Да репей из мочал еле выдрал и гриву заплел.
Петр-апостол, старик, что-то долго возился с засовом,
И кряхтел, и ворчал, и не смог отворить - и ушел.

Тот огромный этап не издал ни единого стона,
Лишь на корточки вдруг с онемевших колен пересел.
Вон - следы песьих лап. Да не рай это вовсе, а зона!
Все вернулось на круг, и Распятый над кругом висел.

Мы с конями глядим - вот уж истинно зона всем зонам! -
Хлебный дух из ворот - так надежней, чем руки вязать.
Я пока невредим, но и я нахлебался озоном,
Лепоты полон рот, и ругательства трудно сказать.

Засучив рукава пролетели две тени в зеленом.
С криком - «В рельсу стучи!» пропорхнули на крыльях бичи.
Там малина, братва, - нас встречают малиновым звоном!
Нет, звенели ключи - это к нам подбирали ключи.

Я подох на задах, на руках на старушечьих, дряблых,
Не к Мадонне прижат Божий сын, а к стене, как холоп.
В дивных райских садах просто прорва мороженных яблок,
Но сады сторожат, и стреляют без промаха в лоб.

Херувимы кружат, ангел окает с вышки - занято!
Да не взыщет Христос, - рву плоды ледяные с дерев.
Как я выстрелу рад - ускакал я на землю обратно,
Вот и яблок принес, их за пазухой телом согрев.

Я вторично умру - если надо, мы вновь умираем.
Удалось, Бог ты мой, я не сам, вы мне пулю в живот.
А оттуда землей - береженого бог бережет.

В грязь ударю лицом, завалюсь после выстрела набок.
Кони просят овсу, но пора закусить удила.
Вдоль обрыва, с кнутом, по-над пропастью, пазуху яблок
Я тебе принесу, ты меня и из рая ждала.

Красивых любят чаще и прилежней,
Весёлых любят меньше, но быстрей, -
И молчаливых любят, только реже,
Зато уж если любят, то сильней.

Баллада о коротком счастье

Трубят рога: скорей, скорей!-
И копошится свита.
Душа у ловчих без затей,
Из жил воловьих свита.

Ну и забава у людей -
Убить двух белых лебедей!
И стрелы ввысь помчались…
У лучников наметан глаз, -
А эти лебеди как раз
Сегодня повстречались.

Она жила под солнцем - там,
Где синих звезд без счета,
Куда под силу лебедям
Высокого полета.

Ты воспари - крыла раскинь -
В густую трепетную синь.
Скользи по божьим склонам, -
В такую высь, куда и впредь
Возможно будет долететь
Лишь ангелам и стонам.

Но он и там ее настиг -
И счастлив миг единый, -
Но может, был тот яркий миг
Их песней лебединой…

Двум белым ангелам сродни,
К земле направились они -
Опасная повадка!
Из-за кустов, как из-за стен,
Следят охотники за тем,
Чтоб счастье было кратко.

Вот утирают пот со лба
Виновники паденья:
Сбылась последняя мольба -
«Остановись, мгновенье!»

Так пелся вечный этот стих
В пик лебединой песне их -
Счастливцев одночасья:
Они упали вниз вдвоем,
Так и оставшись на седьмом,
На высшем небе счастья.

1975

Для остановки нет причин, Иду, скользя. И в мире нет таких вершин, Что взять нельзя.

Когда провалишься сквозь землю от стыда
Иль поклянешься: «Провалиться мне на месте!» -
Без всяких трудностей ты попадешь сюда,
А мы уж встретим по закону, честь по чести.

Мы - антиподы, мы здесь живем!
У нас тут анти-анти-антиординаты.
Стоим на пятках твердо мы и на своем, -
Кто не на пятках, те - антипяты!

Но почему-то, прилетая впопыхах,
На головах стоят разини и растяпы,
И даже пробуют ходить на головах
Антиребята, антимамы, антипапы…

Мы - антиподы, мы здесь живем!
У нас тут анти-анти-антиординаты.
Стоим на пятках твердо мы и на своем,
И кто не с нами, те - антипяты!

Подшит крахмальный подворотничок
И наглухо застегнут китель серый -
И вот легли на спусковой крючок
Бескровные фаланги офицера.

Пора! Кто знает время сей поры?
Но вот она воистину близка:
О, как недолог жест от кобуры
До выбритого начисто виска!

Движение закончилось, и сдуло
С назначенной мишени волосок -
С улыбкой Смерть уставилась из дула
На аккуратно выбритый висок.

Виднелась сбоку поднятая бровь,
А рядом что-то билось и дрожало -
В виске еще не пущенная кровь
Пульсировала, то есть возражала.

И перед тем как ринуться посметь
От уха в мозг, наискосок к затылку, -
Вдруг загляделась пристальная Смерть
На жалкую взбесившуюся жилку…

Промедлила она - и прогадала:
Теперь обратно в кобуру ложись!
Так Смерть впервые близко увидала
С рожденья ненавидимую Жизнь.

1978