…- Машенька, дорогая, посмотри, — продолжала шептать Ольга Борисовна, — та сторона крестится, женщины в черных платках, головы покрыты, а наша нет. Наверное, нужно было подумать о головном уборе. Но у меня и нет, никогда не было черного платка. А у той женщины очень красиво голова повязана. Очень элегантно. Наверное, мы тоже должны креститься? Как ты думаешь? А если мы без головных уборов, это неприлично? Я думаю, нас должны были предупредить о… о том, как сейчас принято появляться на отпевании.
Ольга Борисовна говорила уже громко. Караваевы злобно щерились, осеняя себя крестами. Священник читал молитву, не отвлекаясь, а мужчина-распорядитель шел к ним, чтобы сделать замечание.
Мария Васильевна выдала Ольге Борисовне сразу три таблетки валерьянки, чтобы предотвратить истерику. Потом подумала — достала из сумки пластиковый стаканчик, валокордин, бутылку воды и накапала, заставила выпить. Священник недоуменно смотрел на них, но продолжал читать молитву и махать кадилом.
— А у нас цветов больше, и гроб мне больше нравится, — рассуждала Ольга Борисовна в полный голос. — На крышке какой чудесный букет! Это из института прислали? Надо передать им благодарности. Ты не знаешь, его тоже сожгут? Жалко, если сожгут в крематории. Хотя я вижу там лилии. Тогда лучше сжечь. Не выношу запах лилий.
— Тихо, Олечка, тихо. Еще чуть-чуть осталось, — приговаривала Мария Васильевна, проклиная это проплаченное и организованное, никому не нужное отпевание. — Потерпи — скоро домой поедем.
— Полина! Ты здесь? — окликнула Ольга Борисовна.
Полина подскочила, склонилась к ней.
— Ты мне скажи, неужели Лизе было совершенно невозможно приехать? И кто придумал такую формулировку: «совершенно невозможно»?
Мария Васильевна с Полиной едва успели подхватить Ольгу Борисовну, которая вдруг стала опадать, сползать со стула.
Мария Васильевна поливала Ольгу Борисовну водой, растирала ей уши. В ее сумке нашелся и нашатырь. Она дала понюхать вату, и Ольга Борисовна очнулась.
— Боже, что за запах! — отмахнулась она. — Это так ладан пахнет? Я правильно говорю? Ничего в этом не понимаю. Или лилии? Нет, аммиак в чистом виде. Мария Васильевна, как такое возможно? Почему здесь стоит устойчивый запах аммиака?
— Олечка, это нашатырь, просто нашатырь. Успокойся. Тебе стало плохо. Здесь просто душновато, — говорила Мария Васильевна…
Мужчины, женщины и те, кто еще не определился! Если не можете заняться любовью — займитесь хотя бы дружбой.
…Гробы стояли рядом. Евгений Геннадьевич и неизвестная Караваева с многочисленными родственниками.
— У нас меньше, да? Наверное, не всем позвонили, — пробормотала Ольга Борисовна.
На прощание к Евгению Геннадьевичу пришли немногие — помимо Марии Васильевны, Полины и Вадима, двое мужчин, которые отрекомендовались бывшими аспирантами, секретарша из института, машинистка, которая набирала его рукописи. Венки, конечно, были роскошные, дорогие, с золотыми надписями.
— Берите бумажки и свечки. Берите. Передавайте. Зажигайте. Зажигайте! — Между собравшимися бегал мужчина-распорядитель и раздавал свечки, бумажки с прорезями, чтобы воск не капал на руки. Священник — уставший мужчина средних лет, с брылями под нижними веками, начал что-то читать. Полина не слушала. Ольга Борисовна собиралась взять свечку, но вдруг отдернула руку.
— Подождите! — прокричала она. — Простите, одну минуточку, пожалуйста.
Священник умолк. Родственники Караваевой посмотрели на нее недовольно.
— Моя дочь, она едет. Она вот-вот должна приехать, — объясняла Ольга Борисовна, — ваш брат ведь тоже опаздывает. Давайте их подождем. Мы ведь в одинаковом положении, вы не находите? — Ольга Борисовна улыбнулась собственной шутке.
Дверь открылась шире, впуская запоздавшего троюродного брата Ивана.
Пока он, извиняясь, пробирался к своим, Мария Васильевна присела на корточки и сказала, как говорят маленьким детям, чтобы они услышали:
— Олечка, Лиза не приедет. Она не может.
— Полина! Объясни мне! Почему Лиза не может? — закричала Ольга Борисовна.
— Там нелетная погода. Она в другом городе, на конференции. Обещала вылететь первым же рейсом, — ответила ей Полина.
— Хорошо. Хорошо, — кивнула Ольга Борисовна. — Можете продолжать, — обратилась она к священнику.
Тот начал читать молитву, скороговоркой, быстро, чтобы уложиться в график. У него тоже рабочий день. Все расписано по минутам.
— Полина, ты в это веришь? — прошептала Ольга Борисовна. — Неужели нельзя было прилететь? Совершенно невозможно? Ведь есть же другие виды транспорта.
— Она думала, что успеет, — соврала Полина.
Лиза ей так и не перезвонила, оставив без ответа несколько звонков…
— Ольга Борисовна, успокойтесь, так сейчас бывает. Когда вместе, — увещевала ее Полина.
— Как это вместе? Это же не баня! — взвилась Ольга Борисовна. — Я отказываюсь от этого совместного отпевания! Разве вам не звонили? Из института должны были позвонить! И это они заказали отпевание! Посмотрите в бумагах, наверняка вкралась ошибка!
— Олечка, дорогая, пойдем! — Мария Васильевна крепко, профессионально взяла ее под локоть.
Караваевы тем временем суетливо их обходили и устраивались в зале на удобных местах, поближе к священнику, к стеночке, успеть занять три свободных стульчика, поставленных для тех, кто не может стоять. Хотя положено стоять.
Мария Васильевна ввела Ольгу Борисовну в зал прощания. Они встали у выхода — родственники Караваевой заняли почти все пространство.
— Как их много, — заметила Ольга Борисовна и начала оседать. Мария Васильевна кивнула Вадиму, и тот с мгновенной реакцией врача, пусть и окулиста, бросился к стулу, согнал плотно усевшуюся на нем тетку и притащил стул. Ольгу Борисовну усадили. Она вроде бы была спокойна. Мужчина, помогавший с организацией, закрыл дверь.
— Откройте, — велела Мария Васильевна, — задохнемся тут. — И мужчина оставил дверь приоткрытой…
— Готовы? Никого не ждем? — К Ольге Борисовне подошел распорядитель.
— Да, да, готовы, — поспешно ответила та.
— Караваева! Романовский! — выкрикнул фамилии вышедший из зала для прощания мужчина.
— Это нас? Нас? — ахнула женщина из соседней группы с опоздавшим Иваном. И все стали разбирать сложенные на лавочке букеты.
— Или не нас? Почему Караваева?
— Так это по девичьей фамилии. Она ж не меняла по документам-то.
— Она Караваева была? А я и не знала.
— Значит, Караваева. Я тоже не знала.
— Это нас. — Полина взяла Ольгу Борисовну под руку.
— Нет, не может быть, — уперлась та, — у нас отдельно. Отпевание. Разве не было заказано отпевание? Как же можно? Ошибка какая-то.
Ольга Борисовна вырвала руку и подошла к мужчине-распорядителю.
— Нам заказывали отпевание, — строго напомнила она.
— Караваева? — уточнил мужчина.
— Кто, я? Нет. Что вы такое говорите. Отпевание Романовского.
— Да, проходите, проходите, священник уже в зале. — Мужчина придержал дверь.
— Нет, мы не можем! Кто такая Караваева? Почему Караваева? Они ведь после нас. И у них еще троюродный брат не приехал. Я слышала. Они будут ждать. А мы раньше. Почему так? Почему вместе? Посмотрите, сначала Романовский, потом Караваева…
Я так люблю… твой голос в трубке слушать!
Тебе достаточно лишь имя прошептать,
Чтоб, словно бархатом, укрыл он мою душу,
Чтоб мне в ответ тебе хотелось прокричать:
Люблю! Люблю! Люблю! Как рада тебя слышать!
Как хочется в объятия твои…
Я чувствую, как трепетно ты дышишь…
Не бойся, я твоя! Ты свет моей любви!
Ты мне сказал — как далеко ты, но так близко…
Я знаю — ведь душа моя в тебе!
И та любовь, что загорелась в сердце искрой,
Звездою вечной поведет нас по судьбе…
Молчи, любимый… Я и так все знаю…
Как ты скучал… как хочешь моих рук…
Я в нежности твоей сегодня утопаю…
И нет прекраснее любовных мук!
Мне только бы восторгом покой твой не нарушить,
Я не могу молчать, свою любовь тая…
Я так люблю… твой голос в трубке слушать!
И эхом отвечать — Я рядом! Я — твоя…
`
РАЗДАТЬ КОТЯТ
На глаза положат пятаки.
Воск застынет глянцем на запястьях…
Умирать, скажу вам, не с руки
В это бесконечное ненастье.
Мне-то все равно, а вам копать
Под дождем могилу торопливо,
Поминая поминутно мать
И следя за точностью разлива
Самогонки, взятой «на сугрев»,
Обивать с лопаты глины комья,
Ждать пока мне попик нараспев
Прочитает «с миром упокой мя»…
Мокрые веревки заскользят,
Опуская гроб на дно могилы…
Жаль, что не успел раздать котят, —
Пропадут, пушистые чудилы…
`
В ОТРАЖЕНИЯХ
В заснеженной по грудь стране,
В дни приближающихся святок,
Ты вспоминаешь обо мне,
Когда узоры птичьих лапок
У занесенного крыльца
Китайской грамотой читая,
В стекле, как в зеркале, лица
Увидишь отраженье, — с краю,
Где иней не нарос пока
Меж рам нетопленого дома.
И нерешительно рука
Твоя потянется к фантому…
Прости, что я опять покой
Твой потревожил ненароком,
Но, видно, это — год такой,
Который бесконечным сроком
Нас равнодушно разлучил,
Оставив память отражений
Эквивалентом всех мерил
Надежд на чудо возвращений…
Но зеркала и окна спят,
И ты, болея тишиною,
Сидишь, прижав к себе котят,
Не розданных когда-то мною…
© 2003,2005,2014
`
А я уже видел шары в магазине!
Ну те, что на ель новогоднюю вскоре
В зеркальном, блестящем, нарядном уборе
Повесят родители… в память о сыне.
Как в детстве когда-то.
Отец, повинуясь чутью, словно звуку,
Потянется к ветке и хрипло задышит,
Стремясь перевесить игрушку повыше.
А мать отодвинет отцовскую руку,
«Не трогай! Так надо».
Им праздник давно уже не интересен,
Посмотрят вдвоем сотый раз «С легким паром»,
Пощупают струны у старой гитары,
И оба заснут под назойливость песен
И шуток унылых.
А сын не погиб, он живет в двух кварталах,
Работает, ездит на новой машине,
Шагает уверенно к новой вершине,
Не тратя эмоций на все, что попало…
Он просто забыл их.
— Одолжи 300 рублей.
— 3 рубля. Остальное — у Рокфеллера или у Форда.
— Всякое излишество вредно — ведь это факт.
— Не забудь об этом факте, как ты будешь пить красное вино.
Здесь тишина. Здесь ночь не знает света,
красны цветы. Здесь небо под землёй.
Здесь пустота. Здесь мёртвая планета
не видит сны и пахнет беленой.
Здесь воронья, как пыли на могилах,
здесь соловьи не смеют песни петь,
Щелчок ружья и боль в пробитых спинах.
Здесь нет любви. Здесь бродит лесом смерть.
Здесь монолит, в земле кровавой глыба,
погост войны из взрослых и детей.
Здесь я убит … у Бабьего обрыва,
от рук «чумы», под вопли матерей.
Здесь целина, поросшая бурьЯном,
хранит кресты. Здесь воет зверь ночной.
Здесь имена на каждом безымянном…
листе травы, где каждый как святой.
Здесь голоса. Здесь режут монологи,
из-под земли доносят весть свою.
Здесь небеса, в которых даже боги
себя внесли в расстрельную статью…
Copyright: Битиева
Copyright: Прокуренная Комната Души, 2015
Свидетельство о публикации 115020206355
Моему удивительному другу из параллельной жизни
Ты — голос молчания жизни планеты,
Ты — лунное око безлюдной души,
Хранитель крылатый секретов тьмы/света,
Незримая тень, обличенная в жизнь.
Ты — ветер, несущийся поверху Мира,
Ты — слово, хранящее тайну небес,
Вибрация струн вдохновляющей лиры,
Струящийся полдень по телу чудес…
2.05.18г
Кто бы что ни говорил, но глубину женской души всё-таки нельзя измерить членом…
Немного альтернативной истории:
— Да, победили, и что толку? — вздыхал Саня. — Столько крови пролили, в половине Европы социализм установили. Теперь нам никогда не войти в европейскую семью народов, мы не уважали их ценности. А знаешь, сколько немок изнасиловали наши солдаты, когда заняли Берлин? Миллион! Это же ужасно!
Саня, либеральный сетевой журналист, отлично разбирался в истории, которую изучал по сайтам определенной направленности. Менеджер Лёха был попроще, его не волновали европейские ценности и зверски изнасилованные немки. То есть, немки немножко волновали — он бы, может, и сам не прочь, если они такие, как в порно про сантехников. Но больше всего Лёха любил пиво. Поэтому и сказал, как отрубил:
— Да если б не эта победа, мы бы сейчас баварское пили, — и горестно взялся за бутылку «Балтики».
Неизвестно, что случилось, но все вокруг вдруг заверте… И Лёха обнаружил себя стоящим на чистенькой зеленой улице с аккуратными, будто пряничными домиками. Вместо «Балтики» он сжимал ручку метлы.
— Почему не работаешь? — К нему подошел высокий белокурый мужчина в красивой форме. — В Сибирь захотел?..
Лёха вдруг осознал: с ним говорят по-немецки. И сам он тоже мыслил по-немецки. Предкам Лёхи в альтернативной реальности повезло: после стремительной победы Германии в 1941 году их сочли неопасными, пригодными для обслуживания восточных колоний, и оставили в Подмосковье, как и несколько миллионов славян, которыми управляли переселенцы из Германии.
Остальных выслали в Сибирь, для добычи полезных ископаемых, заготовки леса, да и вообще, чтобы не отсвечивали своей ущербностью в Новом Рейхе. Туда же отправили всех поляков. Сначала, в рамках немецкого гуманизма, их собирались переселить в Бразилию. Но, представив, как враждебная и недостойная нация пляшет самбу под пальмами, руководство Рейха все же выбрало Сибирь. Колонии были очищены.
Правда, 70% переселенцев по дороге умерли от истощения: «план голода» на оккупированных территориях сработал на полную катушку.
Никаких изнасилованных немок теперь не было. Впрочем, как и русских: представители высшей расы не особенно заглядывались на низших. Знаменитая красота славянок заметно увяла с поколениями: ведь размножение унтерменшей строго контролировалось, ни о каком смешении кровей речи быть не могло.
Но Лёху вообще не волновали женщины, и порно про сантехников не требовалось. Он не был мужчиной. Для ограничения рождаемости часть славян стерилизовалась и кастрировалась. Рабочей силы и так хватало, а Рейху не требовался избыток нахлебников.
Либерал Саня, знаток истории и европейских ценностей, в этой реальности просто не родился. В своих мечтах он не учел, что его дед по материнской линии был евреем. Ему было 10 лет, когда вместе с родителями его ликвидировали в газовой камере Треблинки.
Через 12 лет красавицу-украинку, которая должна была стать бабушкой Сани, стерилизовали и поместили в публичный дом для немецкого персонала. Светловолосый дедушка по отцовской линии был забран из белорусского села по программе «Лебенсборн», и в приюте вырос истинным арийцем. Он так и не встретил бабушку Сани: она умерла от голода в пять лет.
К 1991 году, через 50 лет после героической победы Германии, идеи фюрера восторжествовали окончательно. Были полностью уничтожены евреи и цыгане, остатки польского народа угасали в Сибири, не помня ни своей истории, ни своего языка. Остальные славяне были взяты под абсолютный контроль арийской расы и превращены в бесплатную рабочую силу.
Всех этих важных политических и экономических подробностей Лёха не знал и не понимал: унтерменшам не полагалось образования.
Он просто существовал. Ел. Спал. Чистил улицы.
Вечером Лёха, а точнее, не Лёха — унтерменш 320955/89, сдал инвентарь и в строю с такими же славянскими рабами отправился в барак.
Пить баварское. Его выдавали по поллитра в неделю.
Согласно новым европейским ценностям, рабочий скот тоже должен был отдыхать.
В дружной, расово правильной европейской семье народов.
Когда уезжают друзья, остаётся Печаль…
Печаль, молчаливо бредущая, в толпах прохожих.
Не вывел «Теорию Дружбы» премудрый Паскаль,
И нынешний гений научный трактат не изложит.
Никто не опишет, как больно и как тяжело
Душе расставаться с душою на шумном вокзале.
Минута… и поезд умчит далеко-далеко
Того, с кем мы встречу полжизни, вчера приближали.
И вот, уже поезд вдали… Остаётся Тоска…
Она заиграет печальную фугу на скрипке.
Стаккато ударит, как дробь, застучит у виска…
А дальше — мелодия боли — «Признание» Шнитке*…
Нам тысячи способов нынче инетом дано:
Соцсети — общение, скайп — виртуальная встреча.
Но только объятия дарят любовь и тепло,
Но только глаза бы в глаза, и реальности вечер…
Когда уезжают друзья, дирижирует Боль…
Печаль и Тоска двухголосием - чистосердечность…
Горошинкой скатится в сердце тепло и любовь…
Гораздо страшнее, когда расставания - вечность…