Больше всего угнетают тех, кто меньше всего требует.
В математике хорошо слагаемым: сколько их не переставляй с места на место, ничего в сумме не меняется. А вот вариант с буквами в «жалею-желаю» заставит подумать о результате.
Поезд, как жизнь! Маршрут лишь неизвестен,
Он мчится вдаль и только слышен стук колес,
И остаются сзади где-то километры,
На том земном пространстве в тысячу дорог.
Вот и недавно сел я в поезд на вокзале,
Зашел в купе где был приятный пассажир,
И познакомившись, я занял свое место,
Присев напротив, разговор с ней завели.
Он прост в основе был, о нашей прозе жизни,
Где мы коснулись многих жизненных вещей,
Вели раскованно, себя — не напрягались,
И много общего нашли за ним в себе.
В купе никто походу больше не садился,
И нам за столиком уютно было в нем,
А за окном мелькали то холмы, то реки,
Или поля с зеленой лесополосой.
Свой разговор переключили об искусстве,
Ибо, к нему имели склонность мы в душе,
Ну, а искусство нас смогло настолько сблизить,
Как-будто были мы знакомы целый век.
Заговорили о пейзажах, о погоде,
О той поэзии, что им посвящена,
И до того сложилась обстановка мило,
В купе уютном у прозрачного окна.
А поезд дальше мчался лишь столбы мелькали,
Да семафоры на разъездах у дорог,
Не замечали мы, как время пробегало,
Вели, как прежде задушевный разговор.
Нам принесли в купе горячий чай вечерний,
И чайный аромат заполнил все вокруг,
И на друг-друга мы участливо смотрели,
если в беседе кто-то говорил один из двух.
И прерывался он лишь иногда меж нами,
Когда на перекур я в тамбур выходил,
Ну, а вернувшись темы снова оживали,
Мы продолжали оживленно говорить.
И, как не странно, но в купе нас было двое,
Как-будто встречу случай подготовил нам,
Стемнело за окном и ночь запеленала,
В свой звездный плащ, добавив в это волшебства.
В купе свет яркий был погашен, лишь дежурный,
Придал уюта больше в этот поздний час,
Я предложил вишневый «Пунш» за разговором,
Он принят был и вновь беседа ожила.
В беседе я ловил взгляд милый, теплый, нежный,
Мне был приятен взор ее прекрасных глаз,
Она ресницы опускала от смущения,
Когда я пристально смотрел в ее глаза.
Лицо красивое ей придавало шарма,
И мне хотелось на нее вот так смотреть,
А поезд уносил все дальше от вокзала,
Того вокзала, где в купе зашел, чтоб сесть.
Друзья, если Иисус является нашим Господом, мы должны быть Его письмом для этого мира. Письмом, написанным не чернилами, но Духом Бога живого. Письмом, узнаваемым и читаемым всеми человеками (2-е Коринф.3:2−3). Но как часто мы задумываемся об этом?
Мы проповедуем Евангелие, рассказываем о Боге, но можем ли при этом, подобно Петру и Иоанну, сказать: «Взгляните на нас»? Увидят ли люди в нас Христа? Ведь лучшее свидетельство для этого мира — наша повседневная жизнь.
ты моя рыба-рыба, и только так.
тот, кто захочет забрать тебя, тот дурак;
тот недалёкий иванушка-дурачок,
вдруг захотевший поймать тебя на крючок
и протащить по воде, чешуёй звеня,
чтобы украсть рыбу-рыбу в обход меня.
ты моя рыба-рыба, моя-моя,
я за тобою ходила по всем морям,
я тебя выжидала, ты мой улов,
пусть бессловесный, но нам и не надо слов.
нам даже писем не надо, не надо рук —
есть только леска и маленький тонкий крюк
прочно застрявший в губе, словно сувенир.
ты моя рыба, заполнившая весь мир.
я засыпаю и движусь, как поплавок,
в тёмной ночной глубине отбывая срок,
ежесекундно пустая моя рука
хочет безудержно трогать твои бока:
«вот она, рыба-рыба-а,
моя-моя-а…
точно такой же не сыщешь по всем морям!»
так и лежим мы, глазами съедая мрак,
ты, рыба-рыба, и пойманный твой рыбак.
винить ты можешь хоть кого,
в своей беспутной жизни,
а не изменишь ничего,
лишь ты один есть самый тот,
не окружающий народ,
хозяин своей жизни …
и вся вина лишь на тебе,
быть счастью или же беде
с рождения до тризны…
Идя сквозь невзгоды и трения,
Спокоен мой жизненный шаг,
Ведь я свою чашу терпения
Давно поменял на дуршлаг.
Без тебя не могу дышать.
Мне не хочется отпускать.
Без тебя я иду на дно,
Небом падаю на бетон,
Накрывая собой весь мир
Белым облаком черных дыр.
Мне не хочется отпускать.
Без тебя не могу дышать.
На силу женщин сетуют лишь слабые мужчины.
Отрезок времени, который называется жизнью, может быть - отрезком, а может быть - жизнью.
Анка! Где твои кудри?
Локоны темные?
Как посветлела зелень
твоих глаз…
Ходит Григорий высокий,
на внуков смотрит влюбленно…
Жизнь удалась.
Мы обнялись как раньше
давние две подружки.
И полились потоком слова…
Что же, что будет дальше?
Что же успеть еще нужно?
И почему седеет голова?
Внуков квартет ! Шикарно!
Артем, Ярослав, Савелий
и девочка Василиска! Анна!
Ты счастлива! Без сомнений!
Работаешь! Ценят люди!
Домашние боготворят!
Но грусть в глазах… А будет
твой тот лучезарный взгляд?
Родители, брат и сестры
ушли как-то дружно на небо.
Ты, Люба да Зойка только,
так поредела семья.
Ты держишься очень стойко,
уже перенесши столько…
Держись, моя дорогая,
подруга студенческая.
Забыты песни веселые,
дни прошли беззаботные,
годы прошли поворотные…
Только ты. Только я.
Редко, редко встречаемся
и вспоминаем прошлое…
Много всего хорошего
и общие наши друзья…
В календарь я глянул
праздников, что в свете…
Вспомнил я, как раньше
в печке, на рассвете,
Жар стоял, а рядом
кадка с тестом пышет,
На столе малина
с медом сладко дышат.
И бабуля скоро
испечет вкусняшку;
Пирожки с малиной,
мед поставит в чашке.
Позовем гостей мы
к нам на пироги,
В доме станет тесно
от РОДной любви.
Ягода малина
в пирожках растает…
Всех с любовью в сердце
Лада принимает!
Главное не в яствах
на столе сегодня…
Всё в сердечных чувствах
от любви исходных!
19 июля 2018 года.
Я/сно — будущее мгла.
В/сё—осколки от стекла.
С/ил растраченный багаж.
Е/сть ещё на сердце блажь.
Л/аскает нежностью любовь.
Е/ё надо до краёв.
Н/акорми прохладой, ветер!
Н/о, увы, он не ответит!
А/когда придёт наш срок?
Я/ не знаю, знает Бог.
Женщина настолько имеет ценность для мужчины - насколько он готов постигать её тайну.
Классики косвенно или прямо выражают мысль, что женщина в 40 лет уже стара, отжив свой век:
Примеры:
1) «…и не смотря на свои 40 лет, (была) еще красивая…» (Болислав Прус «Фараон» — о царице Никотриссе)
2) «Анна Павловна Шерер, несмотря на свои сорок лет, была преисполнена оживления и порывов. … Сдержанная улыбка, игравшая постоянно на ее лице, хотя и не шла к ее отжившим чертам…» (Лев Толстой «Война и мир»)
3) «…Широкое, овальное лицо, изрезанное морщинами и одутловатое, освещалось темными глазами… … В густых темных волосах блестели седые пряди. Вся она была мягкая, печальная, покорная…» — (М. Горький «Мать» о матери Павла Власова).