Первые капли на землю упали,
Грома раскаты вдали прозвучали,
Молния небо разбила над нами.
Губы столкнулись с твоими губами.
Смешалось дыханье корицы и меда,
Вокруг бушевала грозою природа.
Капли дождя по лицу, словно слёзы,
Щеки краснели, как алые розы,
Руки скользили по мокрому телу,
Мы подходили к иному пределу,
Где нет ничего, лишь дыханье и чувство.
Любовь под дождем в своем роде искусство.
И мы достигали его совершенства
Себя, потеряв в океане блаженства,
Вдруг падали в пропасть под музыку рая,
А каждая капля была как живая,
Так, словно воздушные окна открылись
И звездные слезы на землю пролились.
Мы стали частицей небес необъятных
Друг друга, до боли сжимая в объятьях,
Летели как ветер, забыв обо всем,
Туда, где останемся только вдвоем.
Освещен розоватым жаром
танцевального зала круг:
места много летящим парам
для кружащихся ног и рук.
Балерины в цветном убранстве
развевают вуалей газ,
это танец протуберанцев —
C’est la dance des protuberances!
Пляшет никель, железо, кальций
с ускорением в тысячу раз:
— Schneller tanzen, Protuberanzen! —
Все планеты глядят на вас.
Белым пленникам некуда деться,
пляшет солнце на их костях.
Это огненный пляс индейцев
в перьях спектра вокруг костра.
Это с факелом, это с лентой
и с гитарою для канцон,
и спиральный, и турбулентный
в хромосфере встает танцор.
Из-под гранул оркестр как бацнет!
Взрыв за взрывом, за свистом свист:
— These is protuberances dancing! —
Длинноногих танцоров твист.
— Questo danza dei protuberanze! —
Это пляшут под звездный хор
арлекины и оборванцы
с трио газовых Терпсихор.
И затмения диск — с короной,
в граммофонном антракте дня,
где летим в пустоту с наклона —
мы с тобой — два клочка огня!
Она так строга и невинна,
Чиста и безгрешна во всём,
Она продолжение ливня,
Она наслаждение дождём…
Она и проста и абстрактна,
Свободна, изящна, тонка
И мокрые пятна на платье
Её обнаженье слегка…
И прячет милый орешник
Упругий изгиб ягодиц,
И грудь эту белую нежность
Нездешних лесных голубиц…
И ноги обутые в лужи
От бёдер стройны,
Глаза всякой пропасти глубже
И ярче любой синевы…
И волосы вьются ручьями,
Стекая на плечи к рукам.
И тёмные вишни губами,
Навели страсть её губам.
Я видел как дождь целовал
Её шелковистую кожу,
Я слышал как ливень позвал
Её на воздушное ложе…
О боже, к Дождю ревновал
Её и к Ревности тоже
Не Дождь я, не Ливень
А жаль… я просто
Промокший прохожий.
Она так строга и невинна,
Чиста и безгрешна во всём,
Она продолжение ливня
Она наслаждение дождём…
Бывают люди, как цветы, прекрасны и нежны,
Бывают, словно камни, нерушимы, твёрды,
А иногда они упрямы, как ослы,
Как солнце, ярки и легки, как воздух.
Ещё они бывают, точно танк,
Идут вперёд без страха и упрёка.
Бывает, что щебечут соловьём,
И каркают во всё воронье горло.
Встречала я людей, как самолёт,
Они всегда в пути, стремительны и быстры,
Видала и медлительных людей,
Что топчутся все дни на одном месте.
Знавала ядовитых, злых людей,
Которые яд извергают тонной,
Которые кинжалами ножей
Впиваются в сердца людской агонией…
Бывают люди яркие, как звездопад,
Холодные, морозней зимней стужи,
Я многих повидала на веку,
И каждый на Земле на бренной нужен!
Счастье заключается в простом,
Просто, когда ты кому-то нужен,
Это ощущение так греет душу,
Если в процентах, то это все сто!
Счастье заключается в невзрачном:
В погоде, в прохожих, в улыбках и лицах,
Счастье ночами волшебными снится,
Когда мы смеемся и даже плачем.
Счастье заключается во взгляде,
Когда тебя тянут его глаза,
Как будто там теплятся чудеса
И прячутся в утреннем листопаде!
Счастье заключается в объятьях,
В лодонях, что тепло свое хранят,
Когда любовью ты взоимною объят,
Я вечно благодарна той награде.
Счастье заключается в гудках
И в голосе, немножечко небрежном.
В том лучшем, том заботливом и нежном,
Что счастье держит у себя в руках!
Счастье заключается в сердцах,
Которым расстоянье не помеха,
Они в друг друге отдаются эхом,
Всегда в душе любовь будет мерцать!
Счастье заключается в простом,
Лишь только наберись терпенья,
Почувствуешь его сердцебееньем,
Оно нагрянет в твой уютный дом!.
Меня оледенила жалость!
Над потемневшею листвой
звезда-гигант внезапно сжалась
и стала карлицей-звездой.
Она сжимается и стынет
и уплывает в те миры,
где тускло носятся в пустыне,
как луны, мертвые шары.
Но прелесть ведь и красота есть:
дрожат Весы, грозит Стрелец…
Но это должен ты оставить, —
Вселенной временный жилец.
В Беер-Шеве и Араде,
В Хельсинки и Волгограде,
В Туле, в Хайфе и Ашдоде,
Во саду и в огороде
Населенье возбудилось
Как один — вооружилось!
Кто очками, что с собою,
Кто оптической трубою,
Слава Б-гу — не война,
А виновница Луна!
Марс, как сплетник на плетень,
На Луну наводит тень!
Уже я вижу времени конец,
начало бесконечного забвенья,
но я хочу сквозь черный диск затменья
опять увидеть солнечный венец.
В последний раз хочу я облететь
моей любви тускнеющее солнце
и обогреть свои дубы и сосны
в болезненной и слабой теплоте.
В последний раз хочу я повернуть
свои Сахары и свои Сибири
к тебе и выкупать в сияющем сапфире
свой одинокий, свой прощальный путь.
Спокойного не ведал Солнца я
ни в ледниковые века, ни позже.
Нет! В волдырях, в ожогах, в сползшей коже
жил эту жизнь, летя вокруг тебя.
Так выгреби из своего ядра
весь водород, и докажи свой гений,
и преврати его в горящий гелий,
и начинай меня сжигать с утра!
Дожги меня! Я рад такой судьбе.
И пусть! И пусть я догорю на спуске,
рассыпавшись, как метеорит тунгусский,
пылинки не оставив о себе.
Прошло три месяца, скучаю,
А дни идут так медленно
Как будто бы года.
И ты так далеко, но знаю,
Что нас сведёт когда-нибудь судьба
Ты изменишься, и я конечно тоже
И лишь одно останется как прежде,
Наши с тобой объятия до дрожи,
И блеск в глазах, как в тот июльский вечер…
Люблю просыпаться с солнцем.
Кофе наедине с небом и мечтой…
Чтоб рядом.
И никого «над душой»…
Спасибо, что свечу поставила
в католикосовском лесу,
что не погасла свечка талая
за грешный крест, что я ношу.
Я думаю, на что похожая
свеча, снижаясь, догорит
от неба к нашему подножию?
Мне не успеть договорить.
Меж ежедневный Черных речек
я светлую благодарю,
меж тыщи похоронных свечек —
свечу заздравную твою.
Ну что Тебе надо еще от меня?
Икона прохладна. Часовня тесна.
Я музыка поля, ты — музыка сада,
Ну что Тебе надо еще от меня?
Я был не из знати. Простая семья.
Сказала: «Ты темен!» — Учился латыни.
Я новые земли открыл золотые.
И это гордыни Твоей не цена?
Всю жизнь загубил я во имя Твоя.
Зачем же лишаешь последней услады?
Она ж несмышленыш и малое чадо…
Ну, что Тебе надо ещё от меня?
И вздрогнули ризы, окладом звеня,
И вышла усталая и без наряда.
Сказала: «Люблю тебя, глупый. Нет сладу.
Ну что тебе надо еще от Меня?»
Сигареты, вискарь и рифмованный мир натощак.
Жизнь — не дар, это долг, что придется, увы, возвращать.
В голове мудрецы превратились в замерших щенят.
И скулят о несбыточном. Больно, протяжно скулят.
Не учи меня быть, мы с тобой не похожи ничуть.
Нам бы шкуры сменить, чтобы каждый друг другом стал понят.
Ты — строитель реальности, я быть колдуньей хочу,
Превращая в пегасов потрепанных опытом пони.
Сигареты, вискарь… Не суди меня, или суди.
Ничего не меняет чужой крайне humble opinion.
Жизнь нам выдана в долг. Мы однажды ее возвратим.
Но ее результат — это то, что никто не отнимет.
Я тоже люблю обрубать канаты,
Чтоб раз и сразу, и все — адьес!
Но, все-таки, надо, поверь мне, надо
Подумать сто раз, прежде чем всерьез
Рубить. И быть гибче, и быть мудрее,
Сначала остыть, оценить, понять…
О боже, да что ж это, я старею?
Какой же мудрец укусил меня?
Мой опыт — не повод, чтоб стать занудой,
И я — не советчик в твоей любви.
Всему свое время, и это круто!
Раз хочется, так руби!
Страшно первый раз проснуться голой,
Нет, не телом голой, а душой.
Бусинки рассыпались по полу,
Мир такой до ужаса большой.
Больно первый раз порезать сердце,
И, как ни прикладывай «прости»,
От саднящих ран не отвертеться.
Не прощать подобное — инстинкт.
Время отведет от мыслей лишних,
Голосок обиды перебит.
Страшно только то, чего боишься,
Больно только то, что теребишь.