На сайте христианском зарегилась Маруся,
Найти себе чтоб мужа- служителя Иисуса,
С машиной — иномаркой, с гражданством иностранным,
И дом большой из камня неплохо б к этим данным.
Ей написал Андрюха, мол, сторож я в Рязани,
В колонии за кражи уж Отбыл наказанье,
Но Библию читаю- Псалтырь и Книгу Чисел,
У нас с тобой, я знаю, одни и те же мысли.
Маруся в чёрный список Андреюшку втулила, —
История с рязанской колонией взбесила, —
И написала Хьюго -дедкУ из Тель-Авива:
«У вас красивый профиль и цвет усов красивый».
На чисто-русском Хьюго ответил ей в миноре:
«Садитесь поудобней-погоды ждать у моря.»
Ей написал Максимка: «Христа в Тюмени славлю!
С женой, увы, развёлся, оставил в Ярославле
Её и три сынишки, им помогаю дюже,
Такой, как вы, Маруся, мне друг по жизни нужен.»
С нехристианской фразой Максима в список чёрный
Внесла девчушка наша, по-беличьи проворно.
И написала Сэму, берлинцу с дряблой кожей:
«У вас костюм отпадный и цвет ботинок тоже!»
И Сэм на чисто -русском ответил христианке:
«Готовь зимой телегу, а жарким летом- санки.»
И в чёрный список Федю, который жил в Казани,
Деваха поместила без всякого терзанья.
На сайте христианском зарегилась Маруся,
Не веря ни в Ученье, ни в жертву Иисуса.
Если вам не по нраву стих,
Я скажу вам: на вкус и цвет
И нормальный знает, и псих,
Озлобления хуже нет.
Всё прекрасно на первый взгляд,
Но у каждого свой скелет.
Знает фразу и стар, и млад,
Что депрессий хуже нет.
Обнимают одной рукой,
Обещают встречать рассвет,
Но обходятся как с чужой…
Хуже подлости врага нет.
Вспомни тот пруд и речку,
Как собирал кувшинки,
На нашей тропинке —
Нарисовал сердечко.
Вместе потом бежали,
За ветерочком легким,
И не жалея легких —
Солнцу «привет» кричали.
За руки взявшись, ходили,
Смотреть на цветущие розы,
Встречали с восторгом грозы,
О тайнах своих говорили.
И жизнь казалась, прекрасна!
Мечтали о самом лучшем,
От счастья хранили ключик,
И будущее было ясно.
И пусть не так всё сложилось,
И мы потерялись как то,
Но вспоминаем украдкой,
Что в душах у нас сохранилось.
автор Людмила Купаева
А если суждено нам вместе быть?
Забудем все былое, все обиды,
Молчание, все то, что нам мешало жить
И возродим все чувства, что долго были скрыты.
А может я и есть твоя судьба?
Откажешься так просто, в самом деле?
Отпустишь, позабудешь, нальёшь ещё вина,
Найдёшь других, чтобы тебя согрели?
Другие… но это ведь не я,
Готовая сорваться среди ночи.
Та, что тебя годами долгими ждала,
Но что поделать, со мной ты быть не хочешь.
Ты ищешь тишину, покой,
Отсутствие проблем. Но знай, так не бывает!
И потеряешь ту, которая жила одним тобой.
Ищи не головой, любовь лишь сердце выбирает.
Как двойственна осенняя пора —
Днём ясным будто не уходит лето,
Всё зелено вокруг и всё согрето,
Но холодок уже мозжит с утра.
И очень редко замечаем мы,
Как тоненькими струйками, искусно,
Вплетает осень в лета послевкусье
По капле предвкушение зимы
И словно мотыльков пугливых рой,
Блестящей стайкой листья ветер гонит,
Но в сути своей ветреной он помнит,
Что хлопья снега понесёт зимой.
А мне бы сейчас в небо!
Птицей лететь вольной…
Только вот сердцу больно,
И я сжимаюсь нелепо.
А мне бы сейчас где-то —
Бродить по поляне с милым…
Только встать нету силы,
И на встречах лежит «вето».
А мне бы сейчас в неге —
И ласки дарить и нежность…
Только ушла надежда,
Новую взять уже негде.
А мне бы сейчас вместе —
С любимым моим быть в счастье…
Только случилось ненастье,
Мир стал узок и тесен.
Мне бы сейчас этим летом —
Радости всласть напиться…
Только любовь лишь снится,
И исчезает с рассветом.
А мне бы сейчас в небо —
Птицей лететь вольной…
Только вот сердцу больно,
Всё получилось нелепо.
автор Людмила Купаева
Любовь и верность две сестры,
У них единая порука.
В них нет ни грамма суеты
И выбор их для них не мука.
А нельзя ли время повернуть?
Очутиться в молодости снова…
К старости еще я не готова —
Мне б немного годы оттянуть.
Но судьба смотрела, усмехаясь,
В зеркалах морщинки прибавляла —
Так, что я себя не узнавала,
Словно бы со мной, играясь.
Ну держись! Я ей сказала —
Собрала все скрабы, кремы, маски,
Вспомнила забытые те сказки,
И стереотипы вдруг сломала.
Признаюсь, что мало сил осталось,
И здоровье надо бы покрепче,
А работ, забот, хлопот полегче —
Давит уже к вечеру усталость.
Но с рассветом, новые надежды,
И молитвы помогают выжить,
И душа моя стихами дышит,
Да и сердце еще с чувством нежным.
Я теперь на годы не смотрю —
Принимаю всё, как есть, с терпеньем,
День и ночь встречаю с умиленьем,
И за всё судьбу благодарю!
автор людмила Купаева
.
Ты говоришь, что Бога нет.
А кто ж, по-твоему, тогда
Врубил весь этот белый свет
Однажды раз и навсегда?
Кто отделил его от тьмы,
А следом небо от земли,
Да так, что лучшие умы
Руками только развели?
Кто населил его людьми
И тварью разною живой?
Кто обзавел нас, черт возьми,
Взаимной тягой половой?
Когда бы не она, тоской
Была бы жизнь полным-полна.
И что тогда бы род людской
С рассвета делал до темна?
Читал бы книжки, скажешь ты,
Но там лишь мертвые слова
И куча всякой мутаты,
От коей пухнет голова.
Отдался б вольному труду?
Искал разгадку бытия?
Поверить в эту ерунду
Младенец может, но не я.
А я лишь в тезисе одном
Не разуверился пока:
Каким бы ни был наш геном,
А заодно и ДНК,
Иной нам доли не стяжать,
Чем та, которая дана,
И род свой надо продолжать,
Пускай и грош ему цена.
Нельзя его нам прерывать,
Насколько он бы ни был плох…
Короче, граждане, — в кровать!
И дай вам Бог, и дай вам Бог!
Три бабули под окном,
— пенсию считали.
Оказалась жизнь «свинцом»,
— за что здравие отдали.
За копейки и за слёзы,
— пропахали видно зря.
У ворья одни отчёты,
— за бугор одна стязя.
По награбить да нахапать,
— дабы сладко жить.
Пенсионеру «Чёрну сваху»
— что б до пенсии не дожить.
Молодёжи пиво, наркота,
— живи травись и пей.
Болит же Русская душа,
— заползает в неё гей.
Стала пенсия «Мираж»
— не дойти и сдохнуть.
Олигарх включил форсаж,
— денег прихватив тонну.
Стали мы рабами,
— жизни чужеземной плеть.
Зажаты мы клыками,
— пора бы искорку зажечь.
России главная черта — предел, законченность, граница; Россия с пеною у рта к определенности стремится. Уж если в чем не повезло, то так приплющило, что спятишь; уж если зло, то суперзло, а коль порядочность — то святость. Тут если выбрана стезя, то уж до гроба выбор сделан; быть промежуточным нельзя — «Будь или ангел, или демон». Писал, я помню, Томас Манн, что выбор — бред, фантом, [иллюжен]**; в обычной жизни, может, дан, а при фашизме резко сужен. Коль есть беспримесная дрянь, дрянь беспросветная, заметим, — то сразу ты заплатишь дань простым границам, тем иль этим. Фашизм поблажек не дает, туманность выбора развеяв: ты за ликующий народ — иль за гонимых иудеев? И Черчилль, заплатив сполна, сказал: иллюзий я не строю, коль против этих — Сатана, то я в союзе с Сатаною. При этом выборе простом вопрос о святости отставлен. Доспорим как-нибудь потом, а нынче наш союзник — Сталин.
Насчет моральной пользы зла — еще подумаем об этом: когда оценивать нельзя, тогда и мысли под запретом. С тех пор, когда, на нас напав, фашизм искал себе пространства, — так Сталин оказался прав, и до сих пор еще остался.
Где все черно или бело, там нет ни рыжих, ни шатенок; где есть беспримесное зло — там ни оттенков, ни оценок.
Таков сегодняшний излом, — предлог грядущей ностальгии, — что мы бываем этим злом наглядней, ярче, чем другие. Мы гоним чистый беспредел, крутое, искреннее порно, — но я решать бы не хотел, насколько это благотворно. Сплошная тьма, черна, крепка, — а не штриховка или пятна (я захожу издалека, но ведь иначе непонятно).
Вот, скажем, Пражская весна, и все мечты покуда живы, и перспектива неясна, и как бы есть альтернативы. Но тут мы всунули клешни, вмешался Леня-душегубчик, и танки русские вошли, и воин света сразу Дубчек. Уже про Пражскую весну, про риски, шансы и обманки я ничего не объясню — все обсуждают только танки. Вот, скажем, киевский майдан: они подавно несвятые, но им такой противник дан в лице сегодняшней России, такой разительный пример, что, приглядевшись хорошенько и посравнивши с ДНР, полюбишь даже Порошенко. Чего, казалось бы, лютей идеи нашенского дяди — «Поставим женщин и детей, а сами храбро встанем сзади!». Любая грязная братва свята при виде крокодила; теперь хвала тебе, Москва, — ты Киев сразу обелила.
Теперь он праведен, и чист, хоть там и склизко, и нечисто; за этот ход неонацист еще похвалит крымнашиста.
И вот российский новодел, хоть он и сделан на коленке, перешагнул за тот предел, за коим кончились оттенки. Он осчастливил гопоту и наплодил немало дряни, однако пересек черту на деле Павликовой Ани, которой восемнадцать лет (помладше прочих фигурантов) и у которой точно нет террористических талантов. Она сама бы по себе не нарушала строгих правил, но чувачок из ФСБ собрал подростков и подставил, не знаю, собственно, на кой. Их нравов не могу постичь я. Не слышал разве что глухой про дело «Нового величья». Умеют многие из нас терпеть упорно, образцово — и Крым стерпели, и Донбасс, спокойно терпят и Сенцова, но он мужчина, он мужик, — хоть не солдат и не захватчик, — он и под пыткой не дрожит, в суде уж точно не заплачет. А это девочка в суде, где ясно все по первой фразе, рыдает: «Мама, мама где?» — причем еще по телесвязи, — и тот из пафосных шутов, гораздых языком метелить, кто это вынести готов, тот окончательная нелюдь.
Я сам на многое глядел — мол, не беда, придет расплата, — но здесь, по-моему, предел. Здесь просто точка невозврата, за коей, Господи прости, все рухнет вниз неудержимо. Нельзя полемику вести о легитимности режима. Нет оправданий и защит у современников злосчастных. Всяк соучастник, кто молчит. Кто шепчет, тоже соучастник. Есть вещи, общие для всех: забудем внутренние войны. Порою ненависть — не грех, Войнович говорил покойный. А впрочем, желчному уму внушила прошлая эпоха: мы вяло любим потому, что ненавидим тоже плохо. Пускай Россия заживет определенно, строго, чисто: «Наука ненависти» — вот чему нам надо научиться. Войну мы помним четко так не для того, чтоб бить по нервам, — у нас сегодня тот же враг, что был у дедов в сорок первом. Определенность и война, при том, что дело наше право, — вот в чем действительно сильна моя бессмертная держава. Довольно, хватит голосить, о снисхождении просить, кричать, что в правде наша сила, — есть то, что можно выносить, но кое-что невыносимо. Есть белый цвет и черный цвет — о прочем правнуки рассудят. Оттенков нет. Акцентов нет. Пощады нет.
И им не будет.
** в оригинале -- illusion, но в таком виде не проходит
Над Средиземным морем — марево,
мираж, обманчивая гладь,
и далеко родное Марьино,
а до беды — рукой подать.
Но верят все, что доведется нам
пройти с баяном на ремне
проулком, по мосточкам тёсаным,
в лесной озерной стороне.
Уже сто дней с волной качаемся,
давно не видя берегов,
авралим,
учимся,
печалимся
и поминаем всех богов,
ночами паримся бессонными
на затаившихся постах
и разговариваем с жёнами
на двадцати пяти листах…
А под ногами только палуба —
поката, влажна и крепка,
на ней уснул закат опаловый,
но тишина не спит пока.
Не спим и мы, хоть вахта кончена,
и сигареты мнем во рту.
Ракетоносец, словно гончая,
к рассвету гонит темноту.
А под ногами только палуба —
частица Родины большой.
Не будет в нашей песне жалобы,
хотя и думаем порой
о той березе со слезинками
на бледно-розовой коре,
о речке с желтыми кувшинками
и белой хате на бугре.
Сегодня было все — и дождь, и ветер,
и капли на ржавеющем карнизе,
и солнце, и растрепанные ветви,
и, кажется, внезапный летний кризис…
сегодня было много откровений
под звуки устрашающего грома,
промокших туфель, платьев и ступеней,
людей, на всех парах бегущих к дому.
Жару сменил прохладный свежий вечер,
И город был спокоен, и взволнован,
Сегодня было все — и дождь, и ветер,
И только от тебя опять ни слова…
Не думайте от тех, кому вы не нужны,
О тех, чьё имя в мыслях каждую минуту,
Мосты, увы, давно те сожжены,
Не наводите в своём сердце смуту…
Не думайте, перетерпите боль,
Любимые глаза с надеждой не ищите,
На рану, на открытую, не сыпьте соль,
Забудьте и навеки отпустите…
Не думайте и не ищите встреч,
Не ждите как рождественское чудо,
Не надо прошлое лелеять и беречь,
Пускай терзает жизни каждая минута…
Не думайте о тех, кому вы не важны,
Цените тех людей, что рядом с вами,
И не тащите на душе вы груз вины,
И спрячьте память за семью замками…
Сам себе Враг.
Губы синие, оттого, что ты приказал молчать.
Ты сказал: отрекись от всего и мы сможем вместе мечтать.
Но напротив я отреклась от тебя, чтоб за бабочкой бегать, чтоб картины свои рисовать, чтоб, наконец на поле во всё горло кричать.
Но затем ты сковал мои руки. Ты меня заставлял тосковать. Мы находились в разлуке и я разрываюсь вспять, что же мне делать? Опять за тобой бежать.
На руках синяки.
И потом ты переходишь на шею.
Ласково шепчешь, хватаешься грубо, а позже лелеешь.
Снова я падаю с люстры, ломается ножка стула.
Мои руки сковались совсем не от любви и заботливой дружбы.
Они не могли: ничего. Я чувствую их онемение и молча смотрю в окно.
Самоуничтожение- это довольно плохая идея, но лучше, чем прыгать в окно.
Скованное тело доползает к зеркалу. Скулит, горбится, как щенок, постаревший раньше пришедшего срока.
Зеркало отражает: руки, ноги, шею, волосы, грудь и живот.
Всё на месте. Никто никого не бьёт. Просто внутри кого-то леопард свою клетку грызет.