Женщине как и кошке - не обязательно, чтобы ее любил весь мир - достаточно тех, кого она выбрала сама…
Человечность - иррациональна,
мы везде суём свой хобот,
если скважина замка не манит,
человек - прощай и здравствуй робот!
Эх… Влюбиться бы по уши! Да дел, сука, по горло!
Дома всегда надо иметь бутылoчку вина! Пo-любому, пригодится - либо отметить что-нибудь приятное, либо запить, что-нибудь, грустное…
Женщины очень любят наделять мужчин качествами, присущими им самим. Отсюда и все проблемы.
Почему так нужно уйти,
когда можно ещё остаться,
может думаешь - без пяти,
но остался ещё час двадцать,
и пусть манит вдали горизонт,
где всё призрачно-незнакомо,
помни, верят в тебя и ждут,
двери, окна родного дома…
Эх… жизнь течет как-то ровненько … Как-то даже гладенько, я бы сказала … Надо срочно сделать себе встрясочку !
Вот, сижу выбираю - две песни Стаса Михайлова или пять минут «Дома 2 »? …
А что? Негативные эмоции тоже могут дать хороший пинок рутине …
День дарит жизнь
Ночь её укорачивает.
Лучший способ отомстить обидчику - это о нем забыть
…На следующий день Наташе сделали прививку. Вечером Гоша отвез ее в больницу в тяжелом состоянии.
- Что с ней? Почему? - спрашивал Гоша врача.
- Аллергическая реакция. Всякое бывает, - пожал плечами врач.
Месяц Наташа лежала в больнице. Была человеком наполовину - правую часть тела не чувствовала.
- Я же ничего не знала. Гоша не говорил… - сказала мама.
- За мной Гоша ухаживал…
Наташа сказала это так радостно, так ласково…
- А что говорят врачи? - спросила мама.
Наташа пожала плечами и улыбнулась.
- Говорят, что нужно восстановиться.
- А вы что решили?
Наташа опять улыбнулась.
- А можно мне ее взять? - спросила она и показала в угол.
В просвете между дверью и шкафом стояла палка. Александра Марковича. Мама давно про нее забыла. Палка была добротная, с широким набалдашником, почти новая.
- Да, конечно, - ответила мама.
Наташа доковыляла до угла и взяла палку. Подержала в руке, прошлась по комнате.
- Спасибо.
- А как ты? Сможешь? - вспомнила мама, зачем ее звала.
- С Машкой? Да, я побуду. Я же уже почти все могу делать.
Делать Наташа толком ничего не могла. За эти три дня, пока не было мамы, Наташа научила меня жарить картошку, варить гороховый суп и делать уколы.
Вечером у Наташи начинались боли. Ногу прихватывало так сильно, что она не могла встать с кровати.
- Шприц прокипятить, ампулу отломать, набрать… - Наташа терпела из последних сил.
Тогда были обычные стеклянные шприцы и большие иглы, в железном контейнере, их нужно было кипятить в кастрюльке. А ампулу срезать специальной пилкой.
- Сделай мне укол. Я не могу, - попросила Наташа.
- Я не умею, - чуть не заплакала я.
- Ничего. Хуже уже не будет.
Наташа подняла край халата. Бедро было черным и страшным.
- Я боюсь, - всхлипнула я.
- Пожалуйста, Машенька, - заплакала Наташа, - мне очень больно.
Трясущимися руками я воткнула иглу. Ввела лекарство.
- У тебя легкая рука, - сказала Наташа.
Под конец третьего дня я могла колоть с закрытыми глазами.
- Ну, как вы тут? - спросила мама, когда вернулась.
- Очень хорошо, - радостно ответила я.
Мне правда было хорошо с Наташей. Она говорила, а я делала - наливала воду в кастрюлю, замешивала тесто - Наташа по привычке пекла булочки вместо хлеба. Это была такая игра. Как будто я совсем взрослая.
- Мамочка, я столько всего научилась делать!
Мама посмотрела на Наташу и все поняла. Но промолчала. Я иногда думаю, а вдруг она специально так все устроила? И специально оставила с Наташей? Чтобы научить меня заботиться о больном человеке и заодно о себе…
…Наташа приехала в тот же вечер. Мама ее даже не узнала - впалые щеки, огромные глаза с синими кругами, изможденность, бледность - Наташа похудела килограммов на десять.
- Наташка! - обрадовалась мама. - Заходи!
И только тут заметила, что девушка опирается на палочку.
- Что случилось? - ахнула мама.
- Я же говорила - примета плохая, - тихо ответила Наташа.
Наташа сразу после свадьбы решила родить маленького и мысленно уже представляла, как будет ходить беременная.
- Наташ, привет, как дела? - окликнула ее соседка.
- Хорошо, - улыбнулась Наташа, - а вы чего дома, а не на работе?
- Да мой Ромка с краснухой дома валяется. Из сада принес.
Наташа стояла, слушала соседку и вспоминала - она ведь не переболела в детстве краснухой. Ветрянка была, скарлатина была, даже желтуха была, а краснухи не было. А у нее с детства остались два страха - молоко и краснуха.
Сын их соседей - мальчик Наташиного возраста - выпил парного молока. Всего кружку. Бабушка купила на станции. Наташу тоже угощали, но она отказалась - просто постеснялась. Молоко оказалось от больной коровы. Бруцеллез. Мальчик долго и тяжело болел, а потом умер.
Наташа никогда не пила молоко. Даже в пакетах. Ни стерилизованное, ни пастеризованное. Никакое. Даже запах не переносила. Когда Гоша доставал из холодильника бутылку и пил из горла, не наливая в стакан, Наташа смотрела на него с ужасом, как будто ждала, что он сейчас допьет и упадет замертво.
- Да оно из порошка, - убеждал ее Гоша. Но она отказывалась наотрез.
Страх заболеть краснухой был сильнее. Их соседка тетя Валя переболела краснухой во время беременности. Ее сын - Валерка - родился умственно отсталым. Наташа хорошо помнила один момент - как тетя Валя разжимает Валеркин кулачок, отгибая по одному пальчику. Валерка кричит от боли и дергается всем тельцем. А тетя Валя разгибает и разгибает. Наташа с тех пор и потешку про сороку, которая кашу варила, не могла слышать. Сразу Валеркин крик в ушах звенел.
- Так вот я и говорю - прививки-то уже делают. Вот чего бы не сделать? А у меня план. Еще не знаю, оплатят мне больничный или нет… - продолжала соседка.
- А где делают? - спросила Наташа.
- Что?
- Прививку. От краснухи.
- Так в поликлинике, наверное.
- Я пойду, мне пора…
…Для Гоши она готова была на все. Он вставал в семь - Наташа поднималась в шесть, чтобы приготовить завтрак. Гоша был приучен завтракать плотно, и она варила ему молочные каши и делала творожные запеканки. На вечер пекла булочки и ватрушки. Гоша ел, а она сидела напротив. Так же, как когда-то сидел Александр Маркович. И в этот момент ее гримаса превращалась в улыбку.
- Ты такой умный, такой красивый, такой замечательный, - шептала Наташа и действительно в это верила. Гоша ее не одергивал.
Она говорила с ним на понятном только ей языке, используя уменьшительно-ласкательные суффиксы: «Любимчики мои, я соскучалки», «приятненько аппетитики», «головка болитка?» «Хорошо» у нее превращалось в «кошеро», а «пока» в «покапку».
- Наташа, ты можешь нормально говорить? - раздражался Гоша.
- Могу. Но я тебя так люблю, что не могу!
- Пожалуйста, перестань сюсюкаться.
У Наташи были две любимые присказки: «Извините за мой французский, но я немножко попердю» и «Хочу чаю, аж кончаю».
- Наташа, тут же ребенок, - одергивал ее Гоша.
- Вы поженитесь? - спросила я.
- Не знаю, - ответила Наташа.
- А это обязательно? - испугался Гоша, который унаследовал от отца страх перед официальными учреждениями.
Вернулась мама.
- Вы жениться собираетесь? - спросила она чуть ли не с порога.
Наташа с Гошей переглянулись.
Свадьба Гоши и Наташи была тихой. Из гостей были только мы с мамой. Наташа сшила себе свадебное платье и весь вечер молчала.
- Ты что такая? - спросила мама.
- Да думаю, оставить платье или перешить? Надо оставить, а материал жалко. Ну что оно будет в шкафу пыль собирать? А если резать и перешивать, то примета плохая.
- Даже не знаю… - сказала мама. - Вот, кстати, заберите, это принадлежит вашей семье. - Мама отдала Гоше коробочку, подаренную Александром Марковичем, - серебряные вилочку и ложечку.
- Ой, а что они черные? - ахнула Наташа.
- Они не черные, а серебряные, - сказал Гоша, - спасибо, теть Оль, спасибо.
- Не бери, - дернула его Наташа, - примета плохая. Надо на первый зубик дарить.
- Наташа! Ну какие приметы? - возмутился он.
А еще через некоторое время маме опять нужно было уехать, и она опять не знала, с кем меня оставить.
- С Гошей и Наташей останешься? - спросила она.
- Останусь, - согласилась я…
…- Тебе понравилась мысль? - спросил Гоша, увидев, как Наташа потянулась за карандашом.
- А? Нет. Хочу рецепт записать. Соседка рассказала, а я боюсь забыть. Булочек завтра вам напеку.
- А ну-ка дай сюда книгу! - подскочил Гоша.
Наташа использовала книгу, как записную книжку. На полупустых листах, там, где обычно указываются тираж и прочие технические данные, она записывала рецепты пирогов, способы выведения масляных пятен и лечения головной боли…
- Это же вандализм, - пытался вразумить ее Гоша.
- А что такого? - искренне не поняла она. - Читать же не мешает.
- Это книга… понимаешь? У каждой свой запах. Вот, понюхай…
- Фу, гадость…
- Это не гадость, а типографская краска, время, пыль…
- Я и говорю - гадость.
Чтобы окончить спор, Гоша забрал книгу.
- А я знаешь, какой запах люблю? - спросила Наташа у меня.
- Какой?
- Вареной колбасы. Хочешь, сделаю? - обрадовалась она.
Наташа взяла колбасу, нарезала кубиками и сварила, как сосиски.
- А знаешь, как еще вкусно? Сверху сметаной намазать. Будет бутерброд. Мы в детстве всегда так ели. Попробуй!
Наташина мать работала учительницей в райцентре и растила троих детей. У Наташи была старшая, давно и несчастливо замужняя, сестра. Брат умер - выпив лишнего, полез в трансформаторную будку, где его шарахнуло током. Отец умер от цирроза печени. Мать преподавала в школе детям алкоголиков, которые начинали пить раньше, чем выучивали алфавит. Родной Наташин райцентр жил от бутылки до бутылки.
К нам она переехала с электрической швейной машинкой и набором вязальных спиц - своим приданым. Сшить и связать Наташа могла все, что угодно. Чертила выкройки, наметывала, подкалывала.
Она никак не могла привыкнуть к готовым вещам и в магазине все время высчитывала их себестоимость: ткань стоит столько-то, работа - столько-то, пуговицы - столько-то. Получалось в два раза дешевле. Даже если и покупала вещь, носила без удовольствия.
Она хранила все, что хоть как-то годилось для перешивания или перевязывания. Пуговицы, старый свитер, нитки, кусок ленты…
…Как-то у Гоши разболелся правый бок. Сначала болел несильно, но уже через час боль стала невыносимой. Он чуть не плакал. До приезда «скорой», которая в тот раз не спешила, Наташа сидела рядом и гладила ему спину. Вверх-вниз. Сорок минут без остановки.
- Так легче? - спрашивала она.
- Да, - врал он.
От этой заботы - простой, бестолковой, на животном уровне - ему хотелось прижаться к ней и зарыдать, уткнувшись в ее волосатый живот.
Гоша знал, что Наташа его любит. Так, как любил только отец. Так, как никто любить больше не будет.
Она собирала ему обед, разложив по кулечкам мясо и картошку. Переутюживала все рубашки, загладив намертво рукава.
- А мама говорит, что нельзя стрелки на рукавах гладить, - сказала я.
- Да? - удивилась Наташа и погладила один рукав без стрелки. Придирчиво осмотрела и заявила:
- Да ну, так некрасиво. Со стрелкой наряднее!
Наташа мне нравилась. Она была не такая, как все.
Наташа готовила еду, стирала, мыла полы. Потом ложилась на диван - отдыхать. Она лежала, водила рукой по обоям и рассматривала потек на потолке или трещину на стене. Это занятие ей не надоедало.
- О чем ты думаешь? - спросила я.
- Ни о чем, - удивленно ответила Наташа, - просто лежу и отдыхаю.
- А так можно делать? Просто лежать?
- Конечно. А почему нет?
- Мне мама не разрешает…
- А что нужно делать?
- Читать, например.
- Хорошо, - легко согласилась Наташа, - дай мне книгу почитать.
- А какую?
- Не знаю. Любую. Какую твоя мама читает?
- Мама читает детективы, где много убийств и никто не знает, кто преступник.
- Нет, про трупаков я не люблю, - поморщилась Наташа, - чё про них писать? Их и в жизни хватает.
- Тогда надо дядю Гошу спросить, - пожала плечами я.
- Не надо, - попросила Наташа, - я про любовь бы почитала, но он, наверное, не знает таких книг.
Вечером я не выдержала:
- Дядя Гоша, а Наташа хочет про любовь почитать. Только я не знаю, какие книги про любовь.
- Хм, это же замечательно. - Гоша подошел к книжному шкафу. - Что тут у тети Оли есть? А как насчет Цвейга? Нет, лучше Чехов. Надо начинать с классики.
- Спасибо, - ответила Наташа.
Она взяла старую газету и начала ее складывать.
- Что ты делаешь? - удивился Гоша.
- Обложку, - ответила Наташа, - вдруг испачкаю? Жалко же.
- Ну как? - спросил на следующий день Гоша.
- Мне нравится. Только сразу спать хочу.
Наташа с книгой не расставалась. Даже карандашом что-то подчеркивала…
* * *
…Гошина Наташа была тоже удивительной девушкой. Маленького роста, всего метр пятьдесят. Коренастая, с перевязочками на руках и пухлыми щечками, как откормленный младенец. Ей можно было дать и восемнадцать, и тридцать. Было двадцать пять. Наташа все время улыбалась. Даже тогда, когда говорила. На самом деле это была не улыбка, а гримаса - особенность строения челюсти, когда уголки губ все время вздернуты вверх.
При своем росте Наташа не носила каблуки, что меня потрясло. Я привыкла, что у мамы даже домашние тапочки были на каблуках. Наташа же ходила по дому в разношенных туфлях, перекатываясь с ноги на ногу, как уточка. Стояла, уперев пухлые ручки в крутые бока, заломив кисть.
Она приходила с работы и переодевалась в мужские тренировочные штаны - ядрено-синие, синтетические, со штрипками и дутыми коленками. Она натягивала их на живот под грудь. Грудь уютно лежала на животе, отчего я тоже открыла рот - Наташа терпеть не могла носить бюстгальтер и при малейшей возможности избавлялась от белья.
- Сейчас сиськи распущу, - говорила она и вытягивала лифчик через рукав. Грудь перекатывалась с одной стороны на другую. Тяжело и внушительно.
Со мной, девочкой, она с радостью делилась «женскими проблемами».
- У меня же гипергидроз…
- Что? - не понимала я.
- Вот, - поднимала руку Наташа и показывала подмышки в потных разводах, - повышенная потливость.
Каждое утро и каждый вечер Наташа обильно посыпала себя детской присыпкой. Присыпка осыпалась на паркет. Пол в квартире все время был припорошен.
- Надо выщипать бороду, а то уже завивается, - сообщала Наташа, - и живот побрить, а то уже меховой стал.
- Что? - опять не понимала я.
- Ну, у меня этот, гипертрихоз, повышенная волосатость, - разъясняла Наташа и показывала бритый живот, на котором начинали расти волосы - «подлесок», как она выражалась. - Я что? Уродка? Нет. Есть и пострашнее. И ничего - живут себе, - уверенно заявляла она, - как говорится, пусть плачут те, кому мы не достались, пусть сдохнут те, кто нас не захотел!
Гошу привлекла в ней, конечно, не внешность. Наташу отличала детская подвижность души, что умиляло, восхищало и не переставало его удивлять. Она не могла, не умела пройти мимо. Подходила к пьяным, валяющимся около метро, - просила встать, сказать адрес, останавливала прохожих, чтобы помогли довести. Кидалась на помощь женщинам с колясками.
- Тебе больше всех надо? Пошли. Наверняка пьяный, - говорил ей Гоша, когда она кинулась к мужчине, лежащему рядом с автобусной остановкой.
- А если сердце?..