Только в Добре смогут зацвести цветы взаимности, а во зле только гниль выгоды !
Дикий Леший
ГЛАВА 4. СОКРОВИЩНИЦА МОРАЛИ. МИШНА 26.
Рабби Йосе, сын Йехуды из Кфар ха-Бавли, говорил: «С кем можно сравнить того, кто учится у молодого? — С тем, кто ест незрелый виноград и пьет вино прямо из-под давильни. А с кем можно сравнить того, кто учится у старика? — С тем, кто ест спелый виноград и пьет выдержанное вино».
Я хотела бы встретиться в Питере.
Посреди безликой толпы
Я глаза бы твои увидела,
В них печаль вековой глубины.
Я б рванула сердцем неистово,
Но осталась на месте стоять.
Как же трудно, как больно немыслимо,
Ничего не имея, терять.
Пусть длиннее года-расстояния
И всё тоньше та красная нить,
Что связала нас странно-нечаянно.
Я сумела её сохранить.
Я брожу закоулками памяти,
Вновь вдыхая туман над Невой.
Возвращаюсь всё к той снежной замяти,
Что кружила нас в вальсе с тобой.
Всё прошло, в лёгкой дымке растаяло,
Только сердце так нежно хранит
Эти чувства до боли реальные
И Невы горделивой гранит.
В большом книжном магазине вдруг почувствовал себя как на кладбище…
Кому все это нужно?! Эта мертвая бумага? Чужая мертвая бумага.
Все давно уже выложено в сети. Читай — не хочу…
Бедные книги. Те что выставлены в отделах новых книг — я их не знаю, но понятно, что они рождены для помойки…
Все есть в сети.
Те что в букинистическом отделе — как умершие родственники. Там просто слезы.
Стыд — не порок, порок бесстыдство!
Почему так внимательно,
Дети смотрят на меня,
Бля.
Видно чем-то провинился.
Они ж с богом тавойт.
Общаются.
Того и непонятно.
Что это такое. Начинается.
Нет. Бога я конеш люблю.
И детей, любых, тоже.
Но вот что не так со мной,
Боже
ГЛАВА 4. СОКРОВИЩНИЦА МОРАЛИ. МИШНА 23.
Рабби Шимон, сын Эльазара, говорил: «Не пытайся умиротворить своего друга, когда он в приступе гнева; не пытайся утешить его в час, когда он стоит перед лицом умершего близкого человека; не расспрашивай его, когда он приносит клятву; не ищи встреч с ним в час, когда он унижен».
`
Я о том переулке, где пахло горелыми листьями,
что сжигались в преддверье зимы на ноябрьских кострах.
Хулиганское, светлое детство мазками искристыми
воскрешаю и помню, пока не рассыпалось в прах…
Пока жизнь, что клубится озоном тропическим плазменным,
не развеяла в памяти тоненький дым из трубы,
а на летнем дворе, пересытившись зноем и праздником, —
как мы вялили рыбу и как мы солили грибы.
Вспоминай меня, двор! Понастроены новые здания
там, где мамины мальвы на клумбах садовых цвели.
Здесь кружил-проникал в лабиринты мембран обоняния
насыщающий запах украинской чёрной земли!
Я — пацанка. Я центр той вселенной, что зреет в зародыше:
ноги босы и сбиты колени, в шелковице рот.
И зовут меня смачно «бандиткой» и Витькой — «поскрёбышем»,
и душа моя юная громко под вишней поёт!
Как взрывалась сирень после первого майского тёплышка,
и парил в переулке парфюм её, сладок и густ!
В том дворе до сих пор сохранилось «секретное» стёклышко, —
как душа у Кащея, зарыто под розовый куст.
Ненаглядная Ши, глубже, ровней дыши, гонимая злостью своей спеши по кишащей ночной тиши, по просторам моей души, не терпящей лжи, жалящей и сжимающей до тоскливости удушливой комнатенки. Не стесняйся: я поле шипящей ржи, ты волчица: путай, блуждай, кружи, рой мне ямы, сети крепки вяжи, влезь под кожу мне и держи, ты точила свои ножи — искры летели звонко. Я паршивая птица, несла тебе в клюве дурную весть, ты раздавлена — я уважаю месть, за одним столом нам теперь не сесть, и заваренной каши уже не съесть, если только не втихомолку. Ты ложилась мне в руки 2 тысячи снов подряд, шевелила губами, вдыхала щемящий яд, шелестела шелками, ловила шершавый взгляд, изнывала — да все без толку. Я сменил тебя на безмолвный миг, беспощадный жест, безымянный лик, шоколадных глаз безрассудный крик, ее тень, ее голос, скользящий блик, дивный запах, что въедается прямо в холку. Ты сжимаешь, ты давишь, скрипишь во мне, я тону то в мечтах о ней, то в вине, мне ни сгинуть, ни сладить, ни внять тебе: сумасшедшей, бездумной, колкой. Ты скользишь по сочной сырой траве, изгибаясь, танцуя, заледенев, замирая перед прыжком — как красивы глаза волчицы. Я тихонько смеюсь, подавляя стон, накрывая ту, кем ума лишен, я готов быть жалок, ревнив, смешон — только с ней.
Отомсти мне, Ши. Мне не спится.
толпа все с властью спорила
и думает: «что стоило»
а власть толпу имела
и думала; «за дело»
Начну свой обряд… забывание…почему мысли невпопад… угасание…почему перед глазами твой взгляд… расставание…кстати, как тебе мой голый наряд… возбуждение…кстати, я говорила тебе, что коснуться меня любой будет рад… начну свой обряд расставание… кстати, я забыла сказать жизнь без тебя — это ад… но и чувства мои — это яд.
Чтобы принять справедливое решение нужно переспать со своей совестью.
Повзрослеть скорее хочется,
чтоб по имени, по отчеству,
и потом лишь начинаешь замечать,
что по имени уж некому назвать…
Рей Бредбери был прав, но как и все,
Не мог предосмотреть на сто процентов,
Что труд его — шпаргалки для студентов,
А жизнь, она, восьмерка в колесе.
Такой аншлаг характеров и судеб
И разность ощущений в дебрях лет,
Что лишь Всевышний праведно рассудит,
Цитата это, кривда или бред!
экс. для А. Манукян!
Всё такое клёвое
Всё такое классное
Остаётся лишь одно
Злиться на прекрасное