Нам всего-то по восемь,
Что не знаем — то спросим:
«Извините, пожалуйста, где туалет?»
У нас чуть больше часа,
Мы идём после баса —
«Анжелика Степановна, а нам можно в буфет?»
Но в буфет невозможно,
Потому что ненужно,
Потому что нам лучше поразмяться пока,
Потому что вчера как-то очень недружно
Мы работали номер на концерте в ДэКа…
Через час мы готовы,
И — ни вздоха, ни слова —
Мы влетаем на сцену
В ослепительный свет.
Чуть левее и прямо,
И ни папы, ни мамы,
И захлопали в зале,
И спасения нет.
Сбоку щёлкнул фотограф —
Мы отпрянули, вздрогнув,
И под взглядами сотен
Незнакомых людей —
Онемев от испуга,
Мы вцепились друг в друга —
И нам грянули «Маленьких лебедей»…
А когда мы очнулись —
Доски сцены качнулись,
И мы поняли: всё! Уже можно бежать!
Зал рыдал от восторга,
Хлопал громко и долго,
И мы очень боялись, что заставят опять.
Мы по опыту знали,
Что, когда станцевали,
Нужно — сразу, быстрее —
Добежать до кулис:
Мы почти что успели,
Мы почти добежали,
Но чуть-чуть опоздали —
Нас вернули «на бис».
И уже не спастись —
Ни слезами, ни бегством,
Потому что концерт — для почётных гостей…
Это самое страшное, что я помню из детства:
Танец маленьких-маленьких лебедей.
— Давайте вашу водку.
Лиза даже про туалет забыла, пока слушала, как повариха уговаривает Рому на водочку.
— Вы к кому приехали? — суетилась Степанна.
— К маме, — ответил Рома.
— О, да ты невесту, что ль, привез? — ахнула повариха. — Тогда тебе пяссят граммчиков маловато будет. Я тебе соточку налью. Это, штоль, невеста? Городская поди? Ой, мама так рада будет, что я тебе совет дам — ты по дороге домой купи водочки, вина или что она любит. Степанна жизнь знает — в таком деле маме лучше сразу налить. Ты ж вроде наш, местный? Где-то я тебя видела, только вспомнить не могу. Но лицо знакомое. Маму у тебя как зовут?
— Валя.
— Валя, Валя… не та, что торгует?
— Нет, она не торгует.
— Тогда не знаю. Но ты ведь наш?
— Ну, да, жил здесь.
— А свадьбу здесь будете гулять? У нас хорошее заведение, ты имей в виду. Я тебе такой стол накрою, что стыдно не будет. Заливное сделаю, мясо в горшочках на горячее, винегретик настрогаем. Хорошо справишь. Не хуже, чем в вашей Москве. И дешевле встанет. А то и так расходы, так Степанна тебе сэкономит. Если ты про наш ресторан думаешь, так я тебе честно скажу, а не как про конкурентов — там готовить совсем разучились. Они в тушеную капусту мед ложут. Рецепт у них новый. Кто в тушенку мед ложит, ты мне скажи? Это ж кишки слипнутся. Сначала разбухнут, а потом слипнутся. Сначала просрешься, потом обопьешься. Стулья новые поставили и думают, что люди ради стульев к ним ходить будут. А я тебе так скажу: главное, чтоб еда была вкусная. Под хорошую закуску и выпьешь больше. Правильно? Так что ты сюда приходи свадьбу гулять. А уж фотки какие на фоне Кремля можно сделать!..
Всё не зря, говорят, происходит.
Мы рисуем поступками нас.
Одни приходят, другие уходят,
А кому-то дано быть сейчас.
Мы горим как церковные свечи,
Под навесом больших куполов.
Каждый слышит удобные речи
В границах своих берегов.
Расстилается жизни дорога
С непохожей и разной судьбой.
Люди делят в баталиях Бога.
Он один — но у каждого свой.
И в своём закупоренном мире
Лелеем внушаемый страх.
Мы служим мишенями в тире
На указанных кем-то местах.
Мы различные видим картины,
Хотя, смотрим в одно окно.
И в пределах своей доктрины,
Нам другого понять не дано.
(28.04.18)
— Хорошо, давайте чай и пончики, — попросил Рома.
— С лимоном, если можно, — добавила Лиза.
— Вам что, нарезку сделать? — недовольно уточнила женщина из кухни.
— Нет, не надо нарезку, — испугалась Лиза.
— Так мне что — новый лимон резать за ради одного куска? — возмутилась повариха из кухни.
— Давайте просто чай, — смирилась Лиза.
— Тебе что, жалко людям лимон дать? Возьми вчерашний, в холодильнике на полке. Я сама ложила! — закричала Степанна.
— Так я его домой забрала, Степанна. Я ж тебе говорила.
— Тогда отрежь новый.
— Степанна, я отрежу, а если никто не закажет больше? Так он гнить начнет.
— До того, как он гнить начнет, ты его домой утащишь. Пельмешек не хотишь? — спросила Степанна у Ромы.
— Нет, рано еще вроде бы, — ответил он.
— Ты ж мужик, что тебе рано считать? Съел и на весь день заправился! Давай отварю пяток. Смотри какие! Прямо с досточки! Со сметанкой подам. А отварю с лаврушечкой да с перчиком. Давай! Заодно проверишь на соль. Я фарш не пробовала.
— Да нас ждут. Мы на минутку, — промямлил Рома.
— Если ждут, то обед готовят или ужин там. Салаты только щас режут, а у меня вот, готовенькое. Придешь, так уже сытый. Хозяева только рады сытым гостям. Да и нальют, а ты трезвый. Много ли выпьешь? А под мои пельмешки пей сколько влезет. Уже все пьяные будут, а ты — огурчик, трезвачок.
— Ладно, давайте ваши пельмешки, — махнул рукой Рома.
— Вот и молодец. Вот и правильно. Небось не завтракал. С утра голодный. Я ж мужиков сразу вижу — кто поел, кто нет. Кому пельмешков, кому расстегайчика. Эх, приехал бы ты весной, в мае, я бы тебе таких расстегайчиков забабахала! Не сезон щас. А привозную рыбу я не люблю, не наша это рыба. Щас, потерпи, уже бегу варить. Катька, ставь воду то! Ты как, соленые любишь или не очень? Может, водочки? Водочка к пельмешкам самое оно. Хряпнешь щас, так до дома веселее идти будет. Настроение себе поднимешь. Пока бабы по хозяйству разбираются, ты уже тепленький, ласковый. А? Давай. Степанна плохого не посоветует. Или ты за деньги волнуешься? Так не волнуйся. За счет заведения тебе налью. За пельмешки с пончиками заплатишь, остальное, считай, вприглядку пойдет. Стопяссят пельмешки, да пончики пяссят, двести рубликов всего. Дешевле нигде не найдешь.
Я жив!
Я жив и чтобы не сломаться,
Дышу добра духовным светом,
Несу добро, хотя при этом
Могу страдать и ошибаться.
Бывают скверные моменты,
Когда курок уже пружинит…
Стерпи и сердце не остынет,
Здесь важно кто ты, важно с кем ты!
…В кафе стоял запах прогорклого масла, под потолком висело облако дыма. Четыре столика, один из которых занят. За ним сидела женщина, перед ней на столе была рассыпана мука, лежали кругляшки теста и стоял огромный пластмассовый красный таз с фаршем. Женщина лепила пельмени, не отрывая взгляда от экрана телевизора. Он был прикреплен к стене, высоко, голову надо задирать. Все для клиентов. Чтобы ели и смотрели, а то ведь посетители нынче стали как дети малые — пока перед глазами картинку не увидят, так нервничают, скандалят. Или в телефоне кнопки тыкают, по стенам потерянным взглядом шарят. Прямо хоть мультики им крути. Это им тут же рассказала пельменная женщина.
— Вам новости или сериал? — спросила она. — Если что, я сериал смотрю. Захотите переключить — пульт на кухне. Сами возьмите, у меня руки в муке. Но я бы досмотрела сериал.
— Сериал нормально, — ответил Рома.
Женщина ловко и быстро лепила пельмешки, выкладывая их ровным рядком на доску. И ни разу не оторвала взгляда от экрана. Пельмешки лежали красиво, стройно, бочок к бочку — залюбуешься. Удивительно, как она это делала. На ощупь. Дверь на так называемую кухню была открыта, там что-то жарилось, парилось. Дым стоял коромыслом.
— Можно мне в туалет? — спросила Лиза.
— Туалет только для посетителей, — ответила женщина, не взглянув на нее.
— Закажи чай или кофе, — попросила Лиза Рому.
— Кофе нет. Пончики есть. И пирог яблочный. — Женщина продолжала смотреть на экран.
— Степанна, надо говорить «штрудель»! — крикнула из кухни еще одна повариха. Она перемешивала салат в еще одном пластмассовом тазике гигантских размеров.
— Тебе надо, ты и говори, — буркнула первая повариха, — пончики берите, тесто свежее. Сама делала. А салат у нее не берите. Опять она майонезу туда набухала. Сколько раз ей говорила, не бухай, а она бухает. Это ж жопа слипнется и глаза треснут, сколько она его бухает. Да ладно еще в салат, она и борщ мой портит. Тоже майонез бухает вместо сметаны. Я этот борщ есть не могу, не то что посетители. Ей только дай, она и в блины майонез забухает…
Просто живу без Родины,
исключив это понятие
и не беспокоит вроде бы
мнение на этот счёт приятеля.
72 года. Всё о возрасте 72 года.
Психология, физиология в 72 года.
Не поминаю — помню
и мёртвых, и живых,
и память они полнят,
пускай являюсь пожилым.
Твоей защитой я обороняюсь…
Как низко птица пролетела
и зачесался нос, ну что ж
душа напиться захотела
в дождь
Ах, навести бы скорей хоть какой-нибудь глянец
В мире, где, что ни мгновение, то новобранец,
То пополнение, свежий приплод, новичок,
Тот, у которого нежный такой родничок.
Как же нам быть? Мы к приёму гостей не готовы.
Здесь и для ушлых условия слишком суровы,
И у двужильных душа временами болит…
А новичок уже смотрит, смеётся, гулит.
Держать себя в руках ей давно надоело.
Бронежилет социальных приличий давно уж истёрся,
Свет её всезнающего ночника повзрослел и
Смотрит на мир, как будто бы он, как минимум, солнце.
Она давно научилась и плакать, и хохотать взахлёб,
И спину держать, и горе носить с улыбкой,
Испробовав жизнь, поняла, что ей всё удалось,
Простила себя за все грехи и ошибки.
Ей надоело такой же быть, как и все,
Прятать себя за Gucci, Versace и Prada.
С лёгкой небрежностью, в рот положив монпансье,
Спустилась она с вершины самообмана.
Она разорвала границы, плевала на нормы,
Руки разжав, отпустила себя на свободу.
Приняв наконец-то несовершенствие формы,
Смеясь, окунулась в любовь, как в крещенскую воду.
Теперь ты её не найдешь, на свободе она,
Себя держать ей в руках давно надоело.
Теперь она пылко пылает, сгорая дотла,
И любит изысканно, током пронзая нервы.
Не надо, молчи, она всё решает сама,
И место в постели её уже не пустеет,
Она одинока, как южною ночью луна,
И с каждым рассветом сердце её молодеет.
Под музыку дождя, что льётся по карнизу,
ложится на листок неровная строка.
Наверное, судьба опять бросает вызов
и что ответить ей — не знаю я пока.
Бормочет в проводах слова пустые ветер
и гасит фонари у вымокших дорог,
а я пишу, что ты дороже всех на свете
и что рассвет опять, как пёс цепной продрог.
Что скрылся небосвод под серой простынёю,
где птицы не поют и солнце не взошло,
что повернулась жизнь в который раз спиною,
но я тебя люблю всему и всем назло.
Что не хочу богатств и всех сокровищ мира,
что на земле большой ты мой бесценный клад
и что в коротких снах пустынная квартира
в ночь стала для двоих — цветущий райский сад.
Что я могу парить с тобой на лёгких крыльях
и слушать в тишине мелодию любви.
мечтая лишь о том, что сказка станет былью,
дыхание сердец душою уловив.
Что теплотой твоей угрюмый день пронизан,
когда коснулась губ горячая рука…
Под музыку дождя, что льётся по карнизу,
ложится на листок неровная строка.
Привет, я закопала себя в саду до рассвета ты наблюдал, а потом тихо ушёл и продолжил жить. Наступили холода, замерзшая я лежала под землёй, а ты грелся у себя. Пошёл дождь, а я всё там же, ты навещал, но не меня. Своей любимой принёс ты зонтик.
Вы уходили, а я смотрела в след. И поняла, тем утром это ты закопал меня.
Наверное поэтому я так ненавижу темноту и вместе с ней тебя.
Займёмся сексом?
Да за кого вы меня принимаете?
Хотелось бы узнать.