Лариса Емельяновна Миллер - цитаты и высказывания

Июль. И дни всё золотее.
Какая дивная затея
Жить на полуденном свету.
Создатель, обо мне радея,
Мне дарит влажный куст в цвету,
Мне дарит этот сад шумящий,
Летучей жизни звук щемящий
И грома дальнего раскат,
И небосвод, всегда манящий,
Мне дарит всё, чем сам богат.

Сто оттенков травы и воды.
День уйдёт, заметая следы,
Унося с собой всё, что несомо,
Полупризрачно и невесомо,
Унося неизвестно куда.
А пока что бликует вода,
И тропа, извиваясь, бликует.
Всё живое под солнцем ликует.

Жди у моря погоды,
Обязательно жди.
Ведь несметные годы
У тебя впереди.
Непременно дождёшься,
Коль готов подождать.
Вот однажды проснёшься,
А кругом благодать:
И на небе всё чисто,
И на море — покой,
И песок золотистый
У тебя под рукой,
С неба золото льётся
И спешит обласкать,
А из дел остаётся
Ветра в поле искать.

Внеси меня, Господи, в список счастливых,
Пасущихся мирно на тутошних нивах,
На тутошних сочных и тучных лугах.
Я так извелась, — не стою на ногах.
Покуда мне всё с таким скрипом давалось,
Ушло моё время, куда-то девалось.
На срок, что осталось мне здесь провести,
Прошу меня в список счастливых внести.
И слышу из выси, что дивно сияла:
«Да ты в этом списке всегда состояла».

«Радуйся. Сладим-река течет». Она течет все лето и дразнит тебя своим плеском и блеском. Где она? Тут, рядом. Где? Да вот она, вот. Знаешь такое английское выражение «make believe»? Оно точнее, чем русское «притворяться», потому что буквальный перевод означает — «заставить верить». Весна и лето — это сплошной «make believe». О, как они умеют морочить голову, втягивать всякую живую душу в свою невидимую, сплетенную из тончайших нитей паутину. Зиме для этого не хватает красок и звуков, а осени — желания хоть немного смягчить тему конца. Уж слишком она по осени пронзительна и беспощадна.
А летом… Каждый раз думаю: «Ну, кажется, все. Вышла из возраста. Выпала из игры», — и каждый раз попадаю пальцем в ослепительно яркое небо. «Make believe» продолжается. «Жизнь — легка и не обременительна», — внушает лето. Верю. «Жизнь — сплошной праздник». Верю. «Завтра будет таким же ослепительным, как сегодня». Верю. «Все будет хорошо». Верю.
Нет, я бы не хотела быть втянутой в эти игры с той же силой, что и сорок лет тому назад, когда, гуляя летним вечером в парке с рыжим мальчиком, пыталась до боли в сердце вообразить рядом с собой совсем другого. Но и нет у меня желания оказаться в роли ушлого подростка, который, придя на новогодний праздник, портит всем настроение, доказывая, что дядька с палкой и бородой, — не дед Мороз, а ванин папа: борода наклеена, а халат и палка — тетинюрины. Принимаю правила игры. Живу так, чтобы случайно не сдернуть веселые занавески, которыми задрапировали вечность. Хожу так, чтоб не задеть куст жасмина, который пытается выдать окрестности за райские кущи.
«Радуйся. Сладим-река течет». Не спрашивай, где. Она, как и джондонновский колокол, который всегда звонит по тебе, течет для тебя. Захочешь и увидишь ее, услышишь ее плеск. А может и окунешься. Но только не переусердствуй. Река-мираж не любит слишком азартных купальщиков, пловцов и ныряльщиков. Ее срок — одно лето. А лето летуче. Не тереби его воздушную фактуру, не опирайся на его шаткие декорации. Они еле дышат и держатся один сезон.
2000

Зиму нужно перезимовать (что хлопотно и тягомотно), а лето — не то перелЕтить, не то перелетЕть. Куда ни поставь ударение, все равно звучит игриво, легко, фривольно, что вполне понятно, потому что летняя жизнь мгновенна, мимолетна. В ней отсутствует оседлость. Она кочевая, бивачная, временная, даже если никуда не едешь. Лето короткое. Его переЛЕТАешь, перепархиваешь.

Да я ведь ничем не могу пренебречь.
Ну как я могу отключиться, прилечь,
Хотя бы на миг прикорнуть, отлучиться,
Когда столько важного может случиться
И здесь на земле, и вон там в небесах?
Вот я и стою целый день на часах.
Не просто стою, а беру на заметку:
Вот иволга села на ближнюю ветку,
Вот таволга вздумала нежно цвести.
Когда ж мне дыхание перевести?

Никто ко мне в душу не лез,
Никто ведь не лез ко мне в душу.
Зачем же я наперерез
Кому-то бросаюсь: «Послушай,
Давай я тебе расскажу,
Что спать мне мешает ночами,
Какими, когда я лежу,
Судьба донимает речами.
Давай я с тобой поделюсь,
Чего каждый миг опасаюсь,
Признаюсь, на что я молюсь
И чем так чудесно спасаюсь».
Возможно, взглянув на меня,
Прохожий отпрянет в испуге.
Ведь я же ему не родня.
Что знаем мы с ним друг о друге?
А, может быть, вняв в тишине
Речам, что ему навязала,
Вдруг скажет: «Ты мне обо мне,
Ты мне обо мне рассказала».

Воздуха столько: дыши не хочу —
Хватит кузнечику, хватит грачу,
Лютику, тополю, божьей коровке.
Ветер погладил меня по головке.
— Дышишь, мол, милая?
Дышишь? Дыши.
Летние запахи так хороши.

Идёт на горести облава:
Шиповник — слева, розы — справа,
Потоки света, море трав.
Тоске опомниться не дав,
Творит июнь над ней расправу.
Её теснят со всех сторон
То стая птиц, то гуща крон,
То куст цветущий, что вломился
Мне в окна и не извинился
За то, что так настойчив он.

Храни молчание. Хранить
Его куда трудней, чем нить
Воспоминаний, разговоров,
Храни молчание от сора
Словесного. Не проронить
Ни слова — трудно, но продли
Молчание до той вдали
Маячащей миражной встречи,
Где тишина уже часть речи,
А небо — это край земли.

Мир июньский — он безгрешен
И зелёным занавешен,
Он безгрешен, тих и чист,
Как дождём омытый лист.
Нас сюда пожить пустили,
И грехи нам отпустили,
Отпустили нам грехи,
Мы покорны и тихи.
Под зелёной это кроной
Средь травы такой зелёной
Провести б остаток дней…
Впрочем, Господу видней.

Ах, вечность, изменился ли твой лик
Из-за того, что можно сделать «клик»
И моментально поменять картинку,
И кое-что пока убрать в «корзинку»,
И, передумав, из неё достать,
И быстро чью-то жизнь перелистать,
И, заведя страничку в интернете,
Забыть про то, что существуют нети?
Мы и тебе страничку заведём,
И о тебе мы что-нибудь найдём,
И упомянем карму или прану.
Ну что молчишь? Тебе по барабану?

Мне нравятся фильмы с открытым финалом,
Когда можно выбрать меж гибелью, балом,
Объятьем, разлукой, рассветом в горах,
Меж горьким «Увы» и восторженным «Ах!».
Чудесна поездка с открытою датой:
Прощайте, до скорого, буду когда-то.

Ютясь на маленьком отрезке
Пространства, времени, пути,
Проснуться около пяти
И, поглядев на занавески,
Увидеть: их меняя цвет,
В них робкий прячется рассвет.
«Входи, — зову его, — с рожденьем!»,
А он мне: «С ранним пробужденьем!».