Алый мрак в небесной черни
Начертил пожаром грань.
Я пришел к твоей вечерне,
Полевая глухомань.
Нелегка моя кошница,
Но глаза синее дня.
Знаю, мать-земля черница,
Все мы тесная родня.
Разошлись мы в даль и шири
Под лазоревым крылом.
Но сзовет нас из псалтыри
Заревой заре псалом.
И придем мы по равнинам
К правде сошьего креста
Светом книги голубиной
Напоить свои уста.
Загорелась зорька красная
В небе темно-голубом,
Полоса явилася ясная
В своем блеске золотом.
Лучи солнышка высоко
Отразили в небе свет.
И рассыпались далеко
От них новые в ответ.
Лучи ярко-золотые
Осветили землю вдруг.
Небеса уж голубые
Расстилаются вокруг.
мы всех сограждан обеспечим
комфортным новеньким жильём
кому не хватит тех зароем
живьём
На то поэт, всегда поэт,
Писать о том, чего с ним нет,
А тело только оболочка,
Какой здесь кроется секрет?
Витая в грезах-облаках,
Живу и думаю в стихах,
Но о себе пишу не часто,
Такой вот честный альманах.
Задел сюжет, явилась Муза?
Стряхну с души ярмо обузы
Возьму потрепанный блокнот
И повесть в рифме оживет.
При чем здесь плоть, мирское тело?
Его червяк в земле сожрет!
Загадку века «кто есть кто?»
Здесь можно встретить между строк!
И кто видавший битвы воин
И лавров публики достоин.
Про папины брюки!
Мама с Димкою в больнице,
Димке надо подлечиться!
Папа выглянул в окно,
Там играли в домино,
Пробурчал что обленился,
К игрокам во двор спустился.
Наказав дочурке:
Щи стоят в печурке,
На окошке каравай,
Не шали и не скучай!
Не шали, вот это мило.
Я бы пол везде помыла,
Но ведь с папой не шути
И теперь сиди, грусти.
Но хотят работать руки,
Я поглажу папе брюки
И самой занятно,
И ему приятно.
Папа одет, на работу идет,
Папе во след веселится народ!
Жженые пятна на мятом сукне,
Ох влетело за глаженье мне!
Мне 11 лет.
Кот задавака!
Кот нашел головку сыра,
Связку рыб, бутыль кефира!
Мяу, мяу! Да, не мало
Счастья в лапы мне попало…
Мне сам пёс теперь не брат,
Важен я и я богат!
Я умен и я отважный,
Васька кот, не пёс дворняжный!
Пёс проснулся, зарычал,
Кот икнул и замолчал,
Черным был и побелел…
Пёс зевнул и сам все съел!
Плюнул, в сторону кота,
Брысь отсюда срамота!
Если-б Васька не зазнался,
Ел бы скромно, не трепался,
Без еды бы не остался!
11 лет.
Ты видел что-нибудь похуже смерти?
Ты видел, как гаснут детские глаза?
Как умирают жизни нити.
Как погасают все цвета.
Как исчезает доля чуда.
Как умирает с ним надежда.
Как смотришь в чьи-то ты глаза.
И погибаешь как тогда.
Ты видел, как человек убивает себя?
Как вселяет в себя отчаянье.
Ты видел, как жизнь спасая тебя
Закрывает детские глаза, полные отчаянья.
Я смог в чужих землях пройти через бурю и штиль,
И мне удалось переплыть океан
Препятствий, которыми Бог сгоряча наградил
Раба своего. Он «плыви, капитан!»
Сказал на прощанье, махнув всемогущей рукой.
Крестился, смеялся, как будто хмельной,
Вручил горизонт вместо карты и компас хромой —
Чертяку шального с нелёгкой судьбой
Отправил домой. О, Господь! Как же тесен мой мир,
Где горы взирают с небес на людей,
Где красками море сошло с айвазовских картин,
Где розе поёт по весне соловей.
Чуть раньше, чем судно причалит к знакомым местам,
Я выйду на мостик уставший, седой,
Но жутко счастливый. Я всё осознал, капитан!
Лишь сердце подскажет дорогу домой.
Как струны держали, от стен отражаясь, маня…
За голосом вслед, отправляя мятежное эхо.
И день, тот последний, морозный виток декабря,
И пыльный твой лик, в обрамление белого снега…
Сегодня насмешкой над былью, минувшего дня.
И вновь пятерня пробежится аккордом по нервам!
Сорвется на хрип, голос тихий, как будто на крик.
Мечтал ты летать и стремился, когда-то, быть первым,
Но все изменила судьба, или случай, иль миг…
Как голос дрожат на параде-«Быть верным присяге!»
И мамы глаза, в умиленье, блестели слезой.
Но сорваны были, с презрением, советские стяги
И верность отчизне сменилась иною мечтой,
Для многих, но ты, как и прежде, остался собой!
И лопнет струна, словно кто-то играя на нервах,
Заденет ее, на изломанном грифе души.
Лишь вспомнишь ребят, что погибли под Грозным «во-первых»
И их матерей, сыновья чьи домой не пришли.
Дождём земля исхожена,
Недаром он бродяга.
Заря сейчас похожа на
Ведро мочёных ягод.
Снега устало пятятся,
Сползая с лысой горки.
Грядёт Страстная пятница,
Поэтому так горько.
К беспомощному пленному
Умчатся мысли-дрофы,
Услышит гром Вселенная,
Расколется Голгофа.
И кровь Христова, клейкая,
/Там нынче сердце храма/
Свернётся бурой змейкою
На черепе Адама…
Copyright: Татьяна Сытина, 2018
Свидетельство о публикации 118040405188
Я не бедный и не нищий —
Получаю двадцать тыщ!
И вполне хватает пищи
Мне от этаких денжищ.
Не увечен и не болен,
С оптимизмом зрю вперёд.
И хозяином доволен…
Он меня почти не бьёт.
Весьма и весьма удобная штука скайп:
впиши тех данные и поздравь письменно,
кто тебя и не помнит, и не пытается искать,
а ты между тем их поздравляешь искренне.
Все предсказуемо и просто:
Айфон, ирония, кальян…
Зачем летать на небо к звездам,
Когда в мозгах сплошной туман.
Зачем творить, мечтать и верить,
Беречь души незримый свет,
Когда открыты злобы двери,
А их закрыть, уже сил нет.
Прочь сострадание и жалость,
Жизнь одноклеточных проста.
И что тогда тебе осталось,
Осталась только пустота.
..
То до льдинки выстывает
на залётном ветерке,
то румяным караваем
на лазурном рушнике
пышет жаром: хлеб да соль всем! —
расцеловывает лбы
переменчивое солнце.
.
Облюбованы столбы
вороньём со всех окраин —
заседают допоздна —
в громком грае разбираю:
— К нам нагрянула весна!
Шит по моде фрак сорочий,
говор галячий — учтив.
.
Холодны в апреле ночи,
но зато рассвет лучист!
Облака — точь-в-точь — как сдоба
из просеянной муки!
.
Сменит скоро шали вдовьи
на невестины платки
сад вишнёвый. Оживают
ульи нехотя. Вот-вот —
сотней солнышек взрываясь —
одуванчик зацветёт.
.
На пласты нарезан плугом
чуть подмёрзший чернозём,
грач да галка друг за другом —
неприметные на нём —
ходят важно, зорким оком
проверяют каждый ком,
поддевая клювом ловко
червяка за червяком.
.
Снег последний поразбросан
по оврагам да в бору,
малахитовые сосны
ветер на руки берут —
покачают-покачают
да и выпустят:
— Лети!
.
Порастаяли печали,
и пришла пора — цвести!
Никто в мире не любит Энтони так, как Майя —
Обнимает его, словно ребра вот-вот сломает,
Его трепу пустому, как проповедям внимает,
И последнюю кофту без требований снимает,
Медленно и под музыку. Все как Энтони хочет.
И он знает, что в шесть утра Майя с постели вскочит,
Чтоб погладить ему рубашку, поджарить тосты,
Хотя ей на работу к двенадцати. Майя просто
Не умеет и даже уметь не думает по-другому.
Ей достаточно только того лишь, что Тони дома,
Что когда он спит, можно слушать его дыхание.
С точки зрения Майи, Энтони — воплощение Мироздания.
Энтони душно в ее постели, доме, в ее руках,
От восторженных взглядов загривок кусает холодный страх.
Пока Майя живет с его именем на устах,
Тони шепчет: «Спаси меня, Господи, Будда, да хоть Аллах,
Я не могу, мне ее слишком, мне неуютно от этой ее любви.»
И Господь отвечает Энтони: «Я терпел, вот и ты терпи.»
«Думал, что так легко быть кому-то смыслом, миром и прочими атрибутами?»
— Подключается к разговору внезапно Будда и,
Усмехаясь, небрежно подкуривает сандал:
«А скажи-ка нам честно, не этого ль ты желал?
Лет в семнадцать не ты ли хотел для кого-нибудь стать вселенной?
Ты учитывай, все желания исполняются непременно,
Но не факт, что вовремя. Так что ты распишись, получи, и таскай сей крест, что твои медали.
Мы в ответе, Энтони, знаешь ли, все за тех, кого вовремя не послали».
И Аллах одобрительно Будде кивает из-за плеча.
Энтони смотрит молча — что уж тут отвечать.
Майя спит, улыбаясь, любовью дышит все ее естество.
Майя знает, что будет жить, покуда с ней рядом ее персональное божество.