Поёт соловей, в трелях звёзды колыша,
Поёт никому не давая уснуть,
А звёзды, внимая, спускаются ниже,
Сияя певцу, так терзающим суть.
И льются сквозь ветви дерев переливы,
Поёт менестрель серенады луне.
Пульсирует жизнью его глас счастливый
В цветущей, загадочной, нежной весне
А майский кудесник земли пробужденья,
Поёт о любви, обо всём позабыв.
Далёко несёт ветер запах сирени
И чудный ночной соловьиный порыв.
Потому что когда мы крадём
Даже если и сеем и пашем
То при всех преимуществах наших
Никуда мы-таки не придём
А хочется
Я все придумала сама:
тебя, себя и нашу встречу.
Мне показалось: время лечит,
и, наконец, ушла зима.
Я все придумала сама:
красивую картинку в белом,
куда шагнула сразу смело —
забыв про «горе от ума».
Я так пыталась на лету
до дна испить мечту глотками.
И, окрыленная словами,
я набирала высоту.
Что было дальше? Ничего.
Мелькнула где-то «Виртуальность».
Сошла на станции «Реальность».
На остановке — никого.
Святой не может быть война,
Она грешна, из века в век,
Ведь чья б не выйграла страна,
Проигрывает человек.
Когда на сотни тысяч счет,
Погибших на «святой» войне,
Кто пальму первенства возьмет?
К чему она в сырой земле?!
Мы празднуем победный бой
Добра над злом, над тьмой зари?
— Нет, человека над собой!
Когда один убит другим.
Не говори мне о войне,
Как о священной и святой.
Война — святыня не по мне.
Война останется войной.
Ненавижу себя от макушки до пяток.
Этот стих будет глуп, несуразен и краток.
Про людей некрасивых, неярких, ненужных.
Про людей без которых не грустно, не скучно.
Их не будут любить, разве только по-братски.
Жизнь пройдёт как весна: вся в делах, по-дурацки.
Их не вспомнит никто, ну оно и понятно…
«Да, ходил тут какой-то горбатый, невнятный…»
Посмотри мне в глаза. Ничего? Ну конечно.
Они тёмного цвета с тоскою аптечной…
Посмотри, говорю. Только в комнате пусто.
Я одна. Без меня не тоскливо, не грустно.
В одиночку сунься в драконье логово,
Как запас иссякнет того немногого,
Что давало воздух, приют, желания,
Когда будешь выпит до основания.
Когда каждый дом станет чужд, нерадостен,
Когда сладкий чай не подарит сладости,
Когда глупо звать и молчать бессмысленно,
Когда жизнь до корочки перелистана, —
Закрывай глаза. Пахнет льном и душами.
Расскажи о счастье, а я послушаю.
И пускай мы оба его не видели,
Не герои сказок, а только зрители,
Расскажи. Заполни пустОты фильмами.
Будем лгать себе, претворяться сильными.
И смешно, и глупо хвалиться шрамами
И в своей наивности быть упрямыми.
Тебе тоже тошно? Но это истина.
Пока мы не там — под землёй и листьями,
Разрушая стены мирка убогого,
В одиночку сунься в драконье логово.
Я не хочу тебя. Неистово. До дрожи.
Видеть, слышать, не хочу, поверь мне.
Пора уже сомненья подытожить,
Захлопнуть окна, затворить все двери.
Но только каково внутри стучаться
Птицей в клетке, растрачивая силы?
Самой же хочется взорвать всё и ворваться.
Так что же делать теперь мне с этим, милый?
Я не хочу тебя. Я не люблю. Не плачу.
Усталость крошится песком в моих ладонях.
Но если это всё ничего не значит,
То, что тогда мы назовём любовью?
Когда он её целует, ей хорошо.
Всегда хорошо… Но правда ничуть не более.
Доводит до раздражения сладость шоу,
Где всё про любовь и всё так легко в теории.
Когда он не рядом с ней и она одна,
Она не звонит, не пишет ему, не ждёт его.
Но ей хорошо, её не грызёт вина.
Ведь в том, чтоб не врать себе, ничего нет подлого.
Подруги твердят, мол будто бы так нельзя,
Что нужно любить самой и страстями плавится.
А то, что у всех судьба своя и стезя
Не слышат они. А ей повторять не нравится
Рассказ, как она любила всего сильней,
В ответ получив лишь боль, а ещё предательство.
И крылья свои едва сохранив, огней,
Что ярко горят, она избегать старается.
Когда он её целует, ей хорошо.
И пусть не любовь, но что-то родное, нежное.
Ведь в жизни уже хлебнула такого шоу,
Что помнить нельзя. Но и не забыть, конечно же.
родился, пОжил, умер, всё.
вся жизнь — как будто анекдот.
у неба сиську мы сосём,
и ты, и я, и он, и тот…
сердца в коробочках храним.
крошимся, как карандаши.
с родными вскользь мы говорим
не о любви, не о душе…
плывём, куда глаза глядят.
наощупь словно бы плывём,
среди валют, и мёртвых дат…
на жизни общим волдырём.
и всё вокруг сплошной мираж,
на звёздах вдумчивый пиит.
ему и в зубы то не дашь,
он в нас давно уже убит…
никто меня не упрекнёт —
впустую сиську мы сосём.
и жизнь нас вовсе не еб**.
родился — умер… вроде всё.
Да что ты знаешь обо мне?
Тебе ль судить меня за святость?
Я исповедуюсь судьбе —
Как я была тобой распята.
Я отдала тебе себя,
Всю до единой горькой капли,
Ты уничтожил не любя,
Укорами, острее сабли.
Да что ты знаешь о любви?
Тебе неведомы те строки,
Что пишут светлые умы,
Тебе бы скрыть свои пороки.
Да что ты знаешь о грехах?
Тебе неведомы скитанья,
Не верь слезам в моих стихах
В них нет любви и нет признанья.
Да что ты знаешь обо мне?
Я для тебя — ларец закрытый,
Пылал любви огонь во мне —
Теперь все чувства пеплом скрыты!
Да ЧТО ты знаешь обо мне?!
Чем больше человек непритязательный, тем искренней он радуется жизнью
оксана сев за руль узнала
от незнакомых ей мужчин
что у овцы глаза на жопе
и что в дурдоме выходной
Ну, взвились кострами синие ночи,
Кем же вы стали, дети рабочих?
Грянула эра светлых годов —
И оказалось, никто не готов!
19 мая 1832 года
родилась Мария Александровна Пушкина (в замужестве Гартунг) — старшая дочь поэта, любимица Пушкина.
Говорят, что Анну Каренину Лев Толстой писал с неё.
В последние годы своей жизни она практически каждый день приходила к памятнику своему отцу, садилась на скамейку и сидела там практически до темноты.
Москва постепенно привыкла к седой старушке, сидевшей всегда на одном и том же месте и в дождь, и в снег. Её узнавали, шептались «Дочь нашего Пушкина».
В 1918 году ей была назначена персональная пенсия. Получить её успела один раз. 7 марта 1919, когда Мария Пушкина шла на свой «пост», она упала в обморок, сердце остановилось. Пенсия была использована на похороны.
Она идет по кольцу
к бронзовому отцу,
садится в его тени
на красный, как кровь, гранит
и долго читает роман,
Rob Roy or the same shit,
и папочка-великан
молча над ней стоит,
черный, как паровоз,
мертвый, как динозавр,
отбросив бронзовый хвост,
стоит на Тверской мавр
и глядит на свою дочь,
которой семьдесят лет
и внезапный весенний дождь
капает на жилет.
Время пройдет, и ты,
тебя тоже Маша зовут,
выйдешь из темноты
на страшные пять минут,
чтобы мне заглянуть
в каменные глаза,
в которых блестит, как ртуть,
каменная роса.
Я же тебя водил
в садик, где яблочный сок,
я тоже тебя любил,
большего я не смог,
в лоб тебя целовал
губами не изо льда,
и еще я тебе не врал,
милая, никогда,
как я окаменел —
словами не рассказать,
но ты приходи ко мне,
я тебя буду ждать.
За шторами чужая жизнь.
Тут со своей бы разобраться.
Через болото перебраться,
В фальшивых снах не потеряться,
Найти до неба этажи.
Чужие срочные дела
Опять важней своих и ближе.
И в разговорах о престиже
Мы опускаемся всё ниже,
И никнут снова два крыла.
Зажаты в бешеный цейтнот,
Мы разучились верить в счастье,
Собрав букет деепричастий,
Мы рвём возможности на части,
И пропускаем поворот.
Не верим в Бога и молчим.
Мы виноваты в этом сами.
Болеем, лечимся стихами,
Но покрываемся грехами,
И вновь без голоса кричим.
Нырнув в страстей водоворот,
Не взяв спасательного круга,
Приняв сто раз врага за друга,
Душонка вздрогнет от испуга
И на колени упадёт…