Вы,
Новое поколение,
Вы —
Обнадежили так себя.
Вам
Не то подали направление —
Всем
Возносить Украину отдельно любя…
Вы
Ждете милости жалкой Европы,
Вы
Жалкая пешка в её же игре.
Вы
Понимаете лжи лишь потопы,
В вас
Смысл истории забытый вполне.
Вы
Вспомните отчизну и детство,
Вы
Вспомните дедов рассказы своих,
Нет,
Вы не можете сделать всё это;
В вас
Заложили попрание святых!
И
Пришло теперь наказание -
Так
От Бога, иль самих вас?!
Так
Вы страну привели на страдание.
Где
Вся же совесть попряталась в вас?
Да
Придите вы все к покаянию…
Мы
Под одним же Небом живем!
И
Просите у Бога признание,
За
Судьбу, Отчизну и дом,
За
Дружбу, и верность, и преданность,
Что
Потеряли надежный кров,
И
Себя опустили предательством,
Вы
На любовь навалили все дров.
27 июля 2015 года.
Какая нега и покой!
Всё стало шёлковым в природе,
И даже птаха надо мной
Свои рулады не выводит.
И ветер замер, и листва
Не шелохнется на деревьях,
И не качается трава,
И за рекой молчит деревня.
О, тишина! Твоя печать
Повсюду, и сильны объятья,
Как зеркало, застыла гладь
Бегущих вод твоим заклятьем.
Как будто знаешь, как нужна
Мне эта тихая минута.
И благодать, и глубина
Твои теперь во мне как будто.
И растворяются в тиши
Все хлопотливые заботы.
Настало время для души,
Для трепета и для полёта…
Люди любят, когда их любят,
Но не так уж любят любить.
Ждут подарков ярких на блюде,
Не умея своих дарить.
Люди любят себе присвоить,
И под бок себе приложить.
Из сплетенных в одно историй
Лишь свою различают нить.
Мы в основе своей такие,
И от этого не уйдешь.
Но бывают ещё другие,
Те, которых бросает в дрожь
Если рядом кому-то больно,
Им чужая беда — своя.
Точно так же они довольны,
Если буду счастливой я,
Точно так же — как будто сами
Этой радости дождались…
Эти люди всегда есть с нами,
И без них невозможна жизнь,
Потому что тогда напасти
В мир обрушатся, станут злей
И съедят и добро, и счастье…
Берегите таких людей!
Дышит тихая весна,
Дышит светами приветными…
Я сидела у окна
За шерстями разноцветными.
Подбирала к цвету цвет,
Кисти яркие вязала я…
Был мне весел мой обет:
В храм святой завеса алая.
И уста мои твердят
Богу Сил мольбы привычные…
В солнце утреннем горят
Стены горницы кирпичные…
Тихо, тихо. Вдруг в окне,
За окном, — мелькнуло белое…
Сердце дрогнуло во мне,
Сердце девичье, несмелое…
Но вошел… И не боюсь,
Не боюсь я Светлоликого.
Он как брат мой… Поклонюсь
Брату, вестнику Великого.
Белый дал он мне цветок…
Не судила я, не мерила,
Но вошел он на порог,
Но сказал, — и я поверила.
Воля Господа — моя.
Будь же, как Ему угоднее…
Хочет Он — хочу и я.
Пусть войдет Любовь Господняя…
Одним верится с трудом, по другим плачет дурдом!
Не разлучайся, пока ты жив,
Ни ради горя, ни для игры.
Любовь не стерпит, не отомстив,
Любовь отнимет свои дары.
Не разлучайся, пока живешь,
Храни ревниво заветный крут.
В разлуке вольной таится ложь.
Любовь не любит земных разлук,
Печально гасит свои огни,
Под паутиной пустые дни.
А в паутине — сидит паук.
Живые, бойтесь земных разлук!
Тебе без меня негде жить,
А мне без тебя — не выжить.
Неравный обмен для двоих, —
Осознанный выбор свыше.
Вдвоем обо всём помолчать,
Смеяться над глупой шуткой,
Ночами учиться дышать,
Затем, чтоб проснуться утром.
Склеивать вместе реальность, —
Мы оба её раскрошили.
В репризе должно нам удаться
Забыть обо всём, что случилось.
Ты будешь мне петь вечерами,
А я по утрам — варить кофе.
Путь всё, то что есть между нами, —
Совсем не любовь.
Но больше.
И если ты будешь твердить,
Что это такая дружба,
То так я хотела бы жить.
Мне именно это и нужно.
Уже завтра, возможно, меня не случится.
На кухне засохнет недельная пицца,
А тебе бы хотелось к чему-то стремиться.
Напиться.
Тебе сваренный кофе утром намедни
Может окажется тоже последним.
Останутся только что фото и сплетни
Как бредни.
Обещаю, что больше не буду влюбляться
В тебя и в твой смех и улыбку, приятель.
Знать бы только, когда нужно дома остаться
Прощаться.
Это было так странно, но так человечно,
Так беспощадно, так быстротечно,
И лето с тобой я запомню, конечно,
Навечно.
Тайно от мира, одну за другой, как звёзды под утро,
Жизнь погасила во мне сокровенные сердца надежды.
Всё же томленье одно я сберёг, одно упованье:
Голос его не замолкнет в груди; ни шум повседневный
Песни святой заглушить, ни злокозненный демон не может.
Если ещё, наяву ли, во сне ль, как на миг мимолётный, —
О, хоть на миг мимолётный! — пред Господом светел предстану, —
Час мой закатный, молюсь, да вернёт сновидение утра,
Ясность младенчества вновь озарит обновлённое сердце!
Дух мой нечист, и моя же рука осквернила венец мой;
Божьи забыл я стези, не стучусь у дверей Милосердья;
К зовам оглох, и незряч на знаменья, — звёзд отщепенец,
Неба отверженец; лугу чужой; неприветствуем в поле
Лаской колосьев, как встарь; отрешён от видений начальных;
Чужд и себе самому. Но в хранилище тайном вселенной,
Где не исчезнет ничто и ничей не изгладится образ, —
Цело и детство моё, как печать на деснице Господней.
Смене времён не подвержен тот лик, незапятнан, нетронут, —
Вечной зарёю в оправе своей издалече мне светит,
Путь мой следит, и считает шаги, и мигает ресницей…
Где ты? — далече! — родимый мой край, колыбельная пристань,
Почва корней моих, духа родник и мечтаний услада,
Милый душе уголок излюбленный, в мире просторном, —
Нет ни травы зеленей, чем твоя, ни лазури прозрачней!
Память, мой край, о тебе — как вино: тем душистей чем старе;
Первого снега белее она чистотой непорочной…
Первого утра виденье и первого сна изголовье,
Родину тихую, край целомудренный в прелести свежей,
Скрытый меж гор и дубрав и всех мест под солнцем юнейший,
В глубь ветвящей стези, и тропы свои в рожь золотую,
В тихих созвучиях полдень и ночь согласующий, утро
С вечером, — вижу его, как он цвёл, как сиял изначала
Сердцу, как образ его начертал в моём духе Создатель,
Чтоб до последнего дня и по край земли неизменно
Целостным нёс я тот образ в груди, всё тот же — в весенней
Нежности, в летних лучах, под осеннею мглой и под снегом
Так мне, недвижный, застылый с природою всей, предстоит он,
Солнцем живым осиян иль торжественным таинством ночи,
Уст моих чистых дыханье храня, лелея мой детский
Трепет на глыбах камней, в одиночестве дебрей угрюмых,
В таянии облака, в дрожи листа, унесённого ветром
С древа… Поднесь те леса чаровательно ткут свои тени,
Каждая ветвь в них цела, нить каждая сети волшебной;
Сладостных страхов былых сокровенные заросли полны;
В чаще кустов притаились нежнейшие дрёмные грёзы.
Горы в коврах цветотканных, — незыблемы; мягкие склоны
След моих ног берегут и, как встарь, улыбаются гостю;
Эхо восторгов моих в их расселинах, чуткое, дремлет;
Дух мой всё бродит по ним и, дивясь их величью, немеет.
Кров мой родной, земля безопасная, скиния мира,
Матери светлым лицом озарённая, где возрастал я
Ласки живой под крылом охранительным, где предавался
Неге беспечной, прильнув к благовонному лону родимой!
Вижу тебя на отлогом холме, под навесой каштанов,
Сельский приют и простой! Ты всё там же, где встарь, неизменный,
Белый, под низкою кровлей, с оконцами малыми, домик!
Выступы мхом зеленеют, трава прорастает сквозь щели.
Окрест — сады, да глушь и бурьян. Молчаливо над ними
Время волокнами туч проплывает; беленький домик,
Мнится, следит на юру, день и ночь, издалече за жизнью,
Да обо мне вспоминает, о беженце дальнем, с тоскою…
Там и доныне скользит моя тень в уголках потаённых…
Знаю: единожды пьёт человек из кубка златого;
Дважды видение света ему не даруется в жизни.
Есть лазурь у небес несказанная, зелень у луга,
Свет у эфира, сиянье в лице у творений Господних:
Раз лишь единый мы зрим их в младенчестве, после не видим.
Всё же внезапное Бог даёт озарение верным;
Чуда того неразгадан исток, сокровен от провидцев.
Молча готовлюсь и жду, день и ночь, мановения свыше, —
Весь напрягаюсь, как арфы струна, простираюсь навстречу;
Где и когда это будет — не ведая, вестника чаю.
Сердце пророчит: воспомнит меня виденье святое;
То, чего жаждет душа, навестит её. И величавый
Миг настанет, — мигнёт ресницею Вечность, и глянет
Сверху, как в дол из окна разверстого, в душу былое.
Очи мои просветятся, прояснятся взором дитяти:
В образах многих и сменах — единое, слито с природой,
Детство моё протечёт по тропам покинутым духа.
Тёмные вспыхнут сияньем тропы заповедные, ярче
Утренних снов; голоса зазвучат; приблизятся дали;
Чудо забвенному краски вернёт, безуханному запах.
Будет мгновенным виденье, но миг тот единый затопит
Сладостным сердце приливом, — и в нём изойдут мои силы…
Буду стоять изумлённый пред только что виденным миром
Многих чудес и святынь пред оградою запечатлённой
Рая, чьих тайн не коснулась рука, не измолвило слово.
Гулом исполнится дух; надо мной — удивление Божье;
Очи в слезах; в глубине — торжественный гул безглагольный…
Я рос одиноко, и в детстве безлюдном
Любил притаиться, уйти в тишину;
В душе моей жажда о светлом и чудном
Шумела, бродила, подобно вину.
Часами я грезил в углу незаметном,
И в око вселенной гляделся мой взор;
Слетались друзья — пошептать о заветном,
И в сердце их голос звучит до сих пор.
Друзей было много: и пташка, и мошка,
И куст, и березка, и кучка грибов,
Луна, что стыдливо сияет в окошко,
Скрипенье калиток и мрак погребов;
Колючий репейник под старым забором,
Лучи, что струятся капризным узором
От солнца, от свечки, осколков стекла,
Чердак, паутина пустого угла,
Таинственный сумрак в пучине колодца
(И сладко, и жутко тому, кто нагнется!),
И эхо, и зыбкий мой образ на дне,
И скрежет пилы, и часы на стене,
Что смутно лепечут — быть может о Боге;
И дикая груша, и вдруг, на дороге,
Из сада чужого упавший орех,
И божья коровка, что в панцырь одета, —
Друзей было много. Но лучше их всех —
Лучи золотистого света.
Я летом узнал их. Малютки-лучи,
Как ангелы легки, как кровь горячи,
Однажды резвились по речкам и нивам
И вдруг обожгли, веселясь, и меня —
И радость меня подхватила приливом,
И взор мой блеснул первой искрой огня.
И стал я собратом их тайного круга, —
И как полюбили мы славно друг друга!
Бывало, чуть свет (так уютна кровать!)
Они уж стучатся в окошко: вставать!
Вскочу, одеваюсь, сквозь сон еще млея —
Они мне мигают, торопят: живее!
Куда-то сапог я забросил вчера,
Ищу впопыхах — а снаружи: пора!
Оденусь, и к двери опрометью кинусь —
Их нет, разлетелись и дразнят: лови нас!
Я здесь, я на крыльях сиянья лечу, —
Я брат ваш, я легкий, подобно лучу, —
Летим на поляну, под хохот и визги
В траве поваляться, росистой, густой,
И вдруг, рассыпая жемчужные брызги,
Пройтись по зеленым коврам чехардой!
Упали в траву, и ныряем в росинках,
Заискрился луг от веселой толпы,
Алмазы без счету горят на былинках,
И радугу мечут, сверкая, шипы —
На каждой колючке, на каждом листочке
Дрожит и блестит по мерцающей точке,
Султан изумрудных лучей…
И вдруг — взволновался стотысячеглазый
Сверкающий луг, — изумруды, алмазы
Смешались в одно ослепленье очей:
Забрел к нам теленок, отставший от матки,
Сбежались цыплята порыться в корнях —
Шныряют, ныряют, и прячутся в прятки;
И луг улыбнулся, сияя в огнях.
Как горлинка в небе, я плаваю в свете —
Дрожу в нем, опутан, как горлинка в сети,
Опутан, окутан мильоном обвитий
В его золотисто-лазурные нити:
То детство лучится и солнцу смеется;
И губы смеются, и сердцу поется.
От ласки сияний, без грани, без краю
Я искрюсь, я тлею, я млею, я таю…
Я пьян от сиянья, в плену, в забытьи —
Они меня будят и кличут: на нивы!
И в миг уж мы там, и горят переливы,
И резво скользят золотые струи
По резвым головкам колосьев усатых…
И весело ниве. Тьма пестрая птиц
Проносится мимо с приветом «цвиц-цвиц».
Рой бабочек легких и тканнокрылатых
Порхают и реют и вьются над ней,
Дрожа мириадом стоцветных огней,
Белеют, багрятся, горят, золотятся,
И тонут в сияньи, и снова родятся,
Как будто бы некто, шутя, с высоты
Пригоршнями сеет живые цветы;
Резвятся, танцуя с лучами над нивой,
Гоняясь за ними в игре шаловливой
Под гомон и звон скрипачей полевых —
Оркестра, что скачет, трещит и стрекочет,
Жужжит и сверлит и скрежещет и точит —
И воздух как будто звенит и не хочет,
И сонно рокочет, и в рокоте тих…
Жара. Утомилась веселая банда.
Купаться, на пруд! — прозвенела команда —
И мчатся, играя, гоняясь, спеша.
К пруду, что сияет в кольце камыша.
Чуть плещутся воды под полднем, ленивы,
То искрясь на солнце, то прячась под ивы.
Как зеркало блещет одна полоса,
И в ней отразилася высь голубая.
Жемчужные тучки проносятся, тая, —
И все там иное: не те небеса,
Свет солнышка мягче горит, охлажденный,
Фатою покоя подернут весь мир
И нежится в глуби спокойной и сонной,
Где все — безмятежность, и греза, и мир…
А дальше, объятая сладостной ленью,
Зеленая влага замкнута в залив,
И справа и слева насупился тенью
Над царством подводным прибрежный обрыв;
И там опрокинут камыш золотистый,
И волосы ивы плакуче-ветвистой,
И камни, и бедный челнок у ствола,
И жилы корней над обрывом, утята,
И аист без правой ноги, что поджата,
И прачка босая — все тенью объято,
Все свежесть, прохлада, и сумрак и мгла…
А дальше — ковер из сверкающих струек
И змеек и блесток и звезд и чешуек,
Сплошной золотой ярко-трепетный плеск, —
Распались два солнца, что сверху и снизу,
И пыль их слилась в искрометную ризу,
Где все — ослепленье, мерцанье и блеск!
Купаться, купаться! — И, дрогнув, потрясся
Сверкающий в искрах и блестках ковер
И стал, как одна раскаленная масса,
И тысячи красок смешались в узор,
И дрогнул подводный небесный шатер,
И дрогнуло солнце, и на-семь распалось,
И семеро солнц на волнах закачалось,
Друг с другом играя, друг друга дразня,
Слилось, и распалось, и снова слилося —
И с миром подводным исчезло в хаосе
Потопа сияний и в море огня.
И я, в море света без дна и без грани,
Как губка, впиваю богатство сияний,
Очищен и влагой, и лаской лучей;
И тысячью горных журчащих ключей
В душе моей радость звенит и трепещет,
Как музыка танца, что льется и плещет
По струнам бесчисленных арф…
Я вышел и сел на зеленое ложе —
Любуюсь на зыбь угасающей дрожи,
На зыбь, что струится, как газовый шарф.
На зыбь, что сверкает багряным отливом,
И жжет фейерверк из малюток-ракет,
И искры взметнет последним порывом —
Слабее — слабее — и стихла — и нет…
И вновь, как дотоле, спокойное лоно
Зеркально и ясно, недвижно и сонно,
И мир отраженный застыл, молчалив,
Под тенью таинственной ив.
И только напротив, где, ровен и гладок
Сливается берег с лучистой водой,
Свой невод волочит рыбалка седой,
И сыплются капли, как тысяча радуг,
Алмаз за алмазом, звезда за звездой…-
Не мне ль он струит золотистое зелье
В хрустальную чашу?
Я весь опьянен…
А капли бегут и плетут ожерелье…
И легок и сладок мой сон.
Вдруг — по водам, над покоем
Их сверкающей парчи,
Пронеслися легким роем
Шалуны-лучи.
Чище света, легче дыма,
Словно только сорвались
С нежных крыльев херувима,
Что умчался в высь;
И хранят еще их глазки
Отраженье Божества —
И поют, кружася в пляске,
Дивные слова:
«Приди к нам, малютка,
Приди к нам, прекрасный,
Приди к нам за светом,
Пока не темно, —
В пучине сиянья
Безбрежной и ясной
Утонем и канем
Глубоко на дно.
Там в зале зеркальной
Средь башни хрустальной
Есть яхонт, как солнце
С лазурным огнем.
То свет первозданный,
То свет изначальный —
И полную чашу
Тебе мы нальем.
И выпьешь, и светом
Наполнятся ткани,
И брызнут, и хлынут,
Подобно слезам,
Лучистые ласки
Несчетных сияний,
И в сладостной муке
Исчезнешь ты сам…»
Не смолк еще лепет невнятного хора —
Они уже в чаще соседнего бора,
Бросают мне взором прощальный привет,
Мигают: «до завтра!» — и скрылись. Их нет
И было однажды… Когда это было?
За что? — Я не знаю, не помню того;
Но взор их прощальный погас так уныло,
И мне не сказал ничего…
На утро — какой то неласковый, грубый,
Свет солнца обжег мне ресницы и губы;
Взглянул я в окошко — там солнце не то;
Я ждал — и никто не вернулся, никто…
И песенка Зорь онемела навеки.
Но в сердце звучит ее эхо, и некий
Живет ее отблеск в мерцаньи зрачка;
И лучшие сны мои в мире холодном,
И лучшие грезы о счастьи свободном
Бегут из ее родника.
Встань, сестра моя, невеста,
Выйди в сад,
Выйди в сад —
Я пришел с приветом мая:
У меня в саду цветок
Дал росток-
Лепесток,
Первых ласточек встречая.
Рой лучей с утра у двери
Стережет
Твой приход,
Сыпля искристые ласки:
Выйди, светлая, ты в сад —
Обовьют, возродят,
И зажгут весельем глазки.
Мчат они Господню милость
На крыле
По земле,
И журчит их гомон вешний
В каждой речке: «здравствуй, май!»
Весь мой сад — зеленый рай,
Белым убраны черешни.
А в душе — цветок любви…
Выйди, глянь, благослови
Мой цветок весной твоею:
И отдам весну мою
И весной тебя залью
И цветки твои взлелею.
Выйди в девичьей красе,
С синей лентою в косе
В белой ткани, в белом зное!
Озари улыбкой сад…
Твой весенний аромат —
Словно яблоко лесное.
Мы уйдем бродить по нивам.
По горам,
По лугам:
Там сорву я незабудки,
Соберу с них жемчуг рос,
Жемчуг рос —
Ожерелье для малютки.
Соберу я сноп лучей,
Сноп лучей,
Нанизаю роз и лилий,
Блестки, золото, багрец
И сплету тебе венец
Из мерцаний, искр и пылей.
И у волн, где спят кусты,
Полный нежности, как ты, —
Ярче, радостней, чудесней
Первых ласточек весны,
Звонче лепета волны
Зазвеню я в небо песней!
Снова солнце взошло, вновь поникло за лес,
День прошел, и не видел я света;
День да ночь, сутки прочь — и ни знака с небес,
Ни привета.
И на западе снова клубятся пары,
Громоздятся чудовища-тучи —
Что там? зиждет миры или рушит миры
Некто дивно-Могучий?
Нет, не зиждутся там и не рушатся там
Ни миры, ни дворцы, ни престолы:
То свой пепел струит по земным наготам
Серый вечер бесполый.
И шепчу я: в заботах о вашем гроше
Своего не сберег я червонца… —
И встает Асмодей и хохочет в луче
Уходящего солнца.
Я не художник. Красок нет.
В огне давно сгорели кисти.
Но твой с веснушками портрет,
Я напишу из жёлтых листьев.
И пусть же образ «говорит»
Мне то, что он не столь удачен.
Одна искра и всё сгорит,
Оставив серым пеплом сдачу.
И даже если без тебя
Мне завтра день откроет двери,
С тобой сегодня буду я,
Навек в любовь твою поверив.
Я не художник, не поэт,
Но это дивное творенье,
Мы будем помнить много лет,
Как в жизни лучшее мгновенье.
I
Быстро кончен их траур: отряхнулись и встали,
Я сажуся на землю.
Голова моя в пепле, на ногах нет сандалий,
Молча жду я и внемлю.
Не могу я молиться у безмолвного храма,
Здесь мольбы мои стынут:
Еще храм их не рухнул, еще высится прямо,
Но он Богом покинут.
В сердце траур тяжелый, в сердце черная дума,
Те проходят, не чуя;
И сижу, без сандалий, одиноко, угрюмо,
Жду конца и молчу я.
II
И когда я погибну в вашем брошенном храме,
Захлебнусь в моей злобе —
Пусть умру средь молчанья: не пятнайте слезами
Мою память во гробе.
Семь пожаров Геенны, что прошел я при жизни,
Пусть найду и в могиле,
Лишь бы худшей из пыток — вашим плачем на тризне
Вы меня не казнили.
Дайте гнить без помехи, глядя мыслью бессонной,
Как гниете вы сами,
И обглоданной пастью хохотать о бездонной
Вашей муке и сраме…
Бежать? О, нет! Привык у стада
Я к важной поступи вола:
Мой шаг тяжел, и речь без склада
И, как секира, тяжела.
Мой пыл угас, и в сердце холод,
Но не на мне за то позор:
Не встретил наковальни молот,
И в гниль обрушился топор…
Что ж, покорюсь Судьбе решенной,
Свяжу мой скарб, стяну кушак
И прочь пойду, цены поденной
Не заработавший батрак.
И будут рощи мне подруги,
И будут долы мой приют,
А вас — а вас лихие вьюги,
Как сгнивший мусор, разметут…