Да что же? Идут одинокие люди, печальные люди,
И каждый из них и судья, и ладья, и пасьянс в рукавах —
Судьбы ли, страны. И всем нам одинаково честно и трудно,
Всем нам одинаково и одиноко, всем жизнь коротка.
Нас ангелы крестят — и плетью, и платой, и платьем — плитой над макушкой,
А мы, посмотри, боже мой, уже ровно по горлышко смысла полны.
Ведь ты говорил: «Человечество так откровенно меняется в душах,
Что меньше родных с каждым годом, что меньше нам сродных, но больше больных».
Но люди идут и стоят, и сжимают в ладонях какие-то мокрые тряпки,
Которые после окажутся жизнью — прожитой, отбытой послушно — как срок.
Но люди везде. Собери, я прошу, собери нас в охапку:
Цветами, рябиновой гроздью, рассыпанным словом — как в руки песок.
Затем, что все мы здесь — в побеге, в дороге, закладкой на мятых страницах,
Слепцы, мудрецы, мертвецы, но разлиты, разбавлены пресной водой.
Затем, что и ты — сразу черт и мессия, пожар и родник, всем и брат, и убийца,
Ты тоже — изгнанник, изменник, подлец и возлюбленный мой.
У каждого своё — важно,
У каждого своё — больно,
Кому — чуждо, кому — страшно,
По желанию или невольно.
И каждому своё — мило.
Кому — много, кому — пусто.
По-разному всем — сильно,
Слабо, смешно или грустно.
Не суди, и не стоит мерить
По себе, по кому-то… Все же,
Рядом жить, но в разное верить,
Глядя в разные стороны можно.
Все идём: налево, направо,
Ближе, дальше, танцуя словно.
У каждого она своя — правда,
За каждой спиной по-своему — полно.
Давай считать хорошими приметами любые бытовые неурядицы. И в мухах, перемешанных с котлетами, искать и находить сплошные радости.
Давай не прятать лучшее до праздников. Копить не вещи, а воспоминания. Ругать поменьше маленьких проказников, побольше исполнять им все желания.
Давай, мы будем чуточку волшебники. Без всяких зелий и волшебных палочек. И станем жить совсем не по учебникам, и будем жить совсем не ради галочек, и будем жить. И точка после этого. Не завтра, а сегодняшними днями.
Давай считать хорошими приметами любую вещь, случившуюся с нами.
Ночь, как кошка, черной мягкой лапой
Наступила на подушку мне;
Колкие, пронзительные звезды
Шепчут что-то худенькой Луне.
Мир застыл… И только хрустом веток
Сломлена ночная тишина;
В самый темный час перед рассветом
Самой чистой может стать душа.
Распахнулась игриво короткая юбка,
И мужское начало восстало в штанах,
И идти неудобно… и это не шутка!
Да и разум в отключке, как будто впотьмах…
И фантазии вихрем меня завертели,
А до дома ещё, как до Рима пешком,
Ах, мадам, почему же Вы не захотели
Познакомиться ближе… в подъезде… тайком.
Как над горячею золой
Дымится свиток и сгорает,
И огнь, сокрытый и глухой,
Слова и строки пожирает —
Так грустно тлится жизнь моя
И с каждым днем уходит дымом,
Так постепенно гасну я
В однообразье нестерпимом!..
О Небо, если бы хоть раз
Сей пламень развился по воле —
И, не томясь, не мучась доле,
Я просиял бы — и погас!
Стою под душем.
Теплая,
не успокаивающая
стекает по телу
вода.
Детский мир мой задушен,
с воплями
нарастающими.
В этой жизни податься
куда?
Хочу найти свой путь…
Стою под душем,
под конвоем
раздумий,
заключённый.
На что жизнь мне
дана?..
Плеск воды слушаю.
Я неспокойный,
но вдохновлённый.
Во мне стала зажигаться
мечта…
Я найду свой путь…
Пусть трудностями буду
нарушен,
смят —
не потеряю рассудок,
не побоюсь
преград.
Я отдам мечте
душу…
Не отступлюсь…
Мыслями о будущем
озабоченный,
взволнованный.
Во мне зажигается
цель…
В этой атмосфере будничной
сосредоточенный,
околдованный,
во мне расцветает
апрель —
я определил свой путь…
А когда оборвётся нить,
Будет в сердце шуметь печаль.
Я сумею не позвонить!
Ты сумеешь не заскучать…
Даже если болит душа,
Умный тот, кто сумел смолчать!
Есть у гордости безлимит —
Всех ушедших не возвращать…
Никого ни в чём не винить,
В дверь закрытую не стучать.
Я сумею не позвонить!
Ты сумеешь не заскучать…
Ира Троц
Я прихожу к тебе… в твою прокуренную тесную комнату.
Ты опять никакой.
Твои лучшие друзья — сигареты, стихи.
Помню, как ты нырял в разочарования грязные омуты,
как в твоей душе прорастали ядовитые грибочки и мхи.
Мы в этом похожи.
Впрочем,
так, верно, у всех молодых.
Я прихожу к тебе… что же ты опять молчишь и квасишься?
Заперся в своем мире, не поднимаешь взгляда усталого.
Считаешь всех людей тварями, хочешь от них обезопаситься,
загробным голосом часто твердишь, что любовь — н**балово.
Я понимаю.
Сама так считала.
И знаешь, нас много таких…
Ты плотно зашторил окно, словно оберегаешь себя от лучей света.
Думаешь, ты так спасешься? - ты лишь еще глубже идешь на дно.
Знаешь, это глупо. Так излечиться — не лучший метод.
Встань с дивана, своего «инвалидного кресла», и посмотри в окно —
сегодня солнечно,
и даже тепло.
Выйди
и освежи
измученную душу.
Ты пожимаешь плечами, отмахиваешься, говоришь «не поможет»,
говоришь, улицы покажутся серыми, город — зачинщиком всех твоих бед.
Боишься узнать ее в прохожих, опасаешься новых душевных бомбёжек.
Хочешь остаться здесь, поспать, докурив оставшуюся пачку сигарет.
Ты в отчаянии.
И теряешь терпение.
Сдаешься,
считая любовь
опасной ловушкой…
Ты пытался её забыть, терял голову, по частям растерянно собирал себя.
Хотел убежать от мыслей, что вертятся вокруг назойливыми насекомыми.
Но там, в душе, где была твоя любимая девочка, все еще ревет пустота…
Ты даешь мне бокал вина, говоря «выпьем, давай станем невесомыми».
Пьешь большими глотками, говоришь, что все никак не в силах забыть
тепло ее маленьких рук.
Хочешь ощутить губы, скользящие по телу ниже…
«Как это невыносимо!» — встаешь и начинаешь кулаками по стенкам бить.
Я тебя успокаиваю. Ты в благодарность твердишь, что нет никого меня ближе…
Не говори «не могу».
Ты можешь.
Будь сильней
своей боли.
Я тебя понимаю —
мыслями я часто к нему возвращаюсь,
помимо воли.
Но он, верно,
меня перешёл,
но ему и без меня
хорошо…
Возьми себя в руки.
Не смей думать о петле или рельсах. Это того не стоит.
Не смей ей навязываться. Не выпрашивай любовь или внимание,
как нищий, худой и замерший, стоящий у церкви и просящий подаяния.
Не роняй себя.
Не хорони.
А думай, как дальше свою жизнь построить.
Делай хоть что-нибудь! Только выключи тишину, давящую на виски.
Не купайся в болоте боли. Не принимай все близко к сердцу.
Выйди из комнаты, пробегись, чтобы обрушились горя твоего потолки.
Ты и есть тюремщик и судья, продлевающий срок своего ареста…
Ты один себя способен спасти.
Никто не спасет,
если сам не захочешь спастись.
Ты фыркаешь — «хватит меня лечить» и раздраженно просишь уйти.
Я срываюсь с места — не благое дело насильно кого-либо спасать.
Беспокоясь, напоследок бросаю, — «когда одумаешься, позвони».
Верю, что ты, как и я, еще научишься из жизни людей отпускать…
Я ухожу.
Ты отворачиваешься,
желая от боли в сон убежать…
…Я вновь прихожу к тебе… в твою изменившуюся тесную комнату.
Ты немного ожил. Поднимаешь глаза, говоришь «привет», улыбаешься.
На твоем столе стопка исписанных черновиков. Шторы раздернуты.
В хоре с болью ты ночами сочинял стихи, от которых душа пробуждается.
В глазах читаю —
«ты была права»,
и улыбаюсь.
«Хочешь послушать?» — спрашиваешь. Я киваю, ты начинаешь читать.
Я сажусь позади, чтобы плести косички из твоих длинных волос.
Чувствую, как в тебе замолкает уныния и отчаяния могучая рать.
Ты медленно, чуть шатаясь, начинаешь переходить страданий мост.
Мы оба с тобою брошенки,
от нас сбежали,
от нас отреклись…
Мы с тобою не будем проглочены
боли жадной пастью.
Встретим много хорошего,
ну, а сейчас — просто лечись.
Читай мне свои стихи,
но в следующий раз,
прошу,
напиши о счастье…
Рыдало сердце и душа кричала,
Мне без тебя всё Света было мало.
Я выносила всё в стихи и прозу
И отдавалась им, а не гипнозу.
Я увеличивала и снижала дозу,
И принимала откровениями глюкозу.
Боль не исчезла, высохли лишь слёзы.
Теперь качаюсь, как в лесу берёзы…
«Я виновата пред тобой! --
Призналась вдруг лиса
Знакомой птице над главой.
(Сей басни нет конца)
Сидела снова на суку,
Держа во клюве сыр.
-- Я спать спокойно не могу,
Весь сказ мой ложью был.
Не так ты вовсе хороша,
Я солгала тебе.
Не стоят перья и гроша.
И шейка, так себе…»
Ворона здесь удивлена,
Аж в клюве сыр дрожал.
«Так значит солгала она!
Напрасен был мой «КАРРР»
«Про голос твой -- плутовки глас --
Прошу меня простить,
Но, что-то шепчет мне сейчас,
Не стоит говорить!»
Глаза вороньи в зареве!
«Да нет уж, договаривай!»
Как тут ворону не понять.
А далее ясна картина…
Ведь сколько раз твердили миру,
Подумай, прежде, чем сказать!
Не дружи с ней, сыночка, не дружи,
Ты погрязнешь в ласковой женской лжи,
Мой ребёнок сладенький, мой малыш,
Эту профурсетку отвадим. Ишь!
Не дружи с ней, сыночка, не дружи,
Тварь охомутает мальчонку — вжик!
Глазом не моргнешь, как она, коза,
Пустит пыль в сынулечкины глаза.
Не дружи с ней, сыночка, не дружи,
Все ее «люблю» — это миражи,
Для нее ведь денежки — цель игры,
Ставка физрука — не хухры-мухры.
Не дружи с ней, сыночка, не дружи,
Лучше мы вдвоем с тобой станем жить…
.
Мамочкину радость спешу обнять,
Нынче моей крошечке
Сорок пять!
Вам бы только камнями забрасывать
Моё мрачное, бренное тело.
Вам бы только лезгинку отплясывать
На костях моих очень умело,
На сориночки в зенках указывать,
Не заметив свои ёлки-палки,
Обо мне за спиною рассказывать,
Причитая: «Какая нахалка!»
И вам только бы пальцем показывать,
Что я баба вообще позорная,
И старательно руки мне связывать
В моих окнах с трубой подзорною.
И не право — обязанность: судите
За поступки и за бездействие.
Хоть разок в моей шкуре побудете?
Душа моя вскачь да по лезвию!
А мне боль лишь осталась далёкая —
Ни грамма от вас понимания.
Вынес суд наказанье жестокое.
Судить — это ваше призвание!
Ты знаешь, так проще… казаться чужой
И прятать обиды в ладошке,
И счастье желать тебе рядом с другой,
Всю ночь простояв у окошка.
Так проще., но… больно… Идти за тобой,
Себя собирая по крошкам.
Искать снова повод проститься с мечтой,
Оставив на милость церквушкам.
Мне стало привычно тебя узнавать:
По запаху, взглядам игривым.
И больше с вопросами не приставать,
Спускаясь в твой ад молчаливо…
Так проще… Играя все чувства сжигать.
(Быть может, и ты обожжёшься…),
Когда, вдруг поймёшь, что не можешь дышать
Без той…, что уйдёт., не простившись…
Доволен я малым, а большему рад.
А если невзгоды нарушат мой лад,
За кружкой, под песню гоню их пинком —
Пускай они к черту летят кувырком.
В досаде я зубы сжимаю порой,
Но жизнь — это битва, а ты, брат, герой.
Мой грош неразменный — беспечный мой нрав,
И всем королям не лишить меня прав.
Гнетут меня беды весь год напролет.
Но вечер с друзьями — и все заживет.
Когда удалось нам до цели дойти,
К чему вспоминать нам о ямах в пути!
Возиться ли с клячей — судьбою моей?
Ко мне, от меня ли, но шла бы скорей.
Забота иль радость заглянет в мой дом,
— Войдите! — скажу я, — авось проживем!