Боль - такая же неотъемлемая часть нашей жизни, как счастье. Без ночи не будет дня. Я живая, я смеюсь, мне больно. У меня есть сердце, моя душа то поет, то плачет. Для классики - черный, белый, нейтральный серый - я я слишком живая сейчас! И пишу красным - и чернила беру в своих венах.
Эту трагедию трудно описать. Всё моё будущее полетело в пропасть, все мои устремления, планы полностью рухнули. Жизнь моя превратилась в постоянную пытку. Я потерял всё… Пал духом, стал замкнутым. Не стало у меня настоящих радостей, среди сверстников я чувствовал себя посторонним, отрешенным от всего. А ведь мне было всего 14 лет. Сколько слёз пролила мать. Ох, какой я удар нанёс всем: матери, отцу, братьям.
До сих пор не могу без содрогания вспоминать эту трагедию. Вот что значит вовремя не обдумывать свои поступки…
Дорого порой обходится нам, так называемая, «самостоятельность».
Долгое время я не признавался никому, как я остался без глаза, даже матери и отцу. Один лишь Лёнек Кудрявцев знал, он был свидетелем.
А произошло это так. Был серенький осенний день (кажется, воскресенье), прошёл дождик. Прихватив своё оружие, так наз."поджигной", я отправился на улицу бродить. И вот около больницы повстречал Лёнека на своё горе и беду… Он принёс порох, зарядили «поджигной» и первый выстрел должен был сделать я. Поднял свой пистолет на уровень глаза, чиркнул коробком по спичке, укрепленной у отверстия ствола…
А дальше всё произошло мгновенно: вспышка, гром, удар… и я почти потерял сознание. Гул в голове и чувствую, что что-то произошло со мной, а что, сразу не понял. Потом почувствовал боль, хватился за глаз… а из него течёт кровь и что-то прозрачное полужидкое… Ужас, ужас…
-Боже мой - пронеслось в голове, - что я наделал, что я наделал. Всё внутри у меня оборвалось, стало горько-горько. Лёнек побелел, потерял дар речи, перепугался насмерть.
Потом меня Лёнек провёл в больницу (они там жили) к своему отцу - фельдшеру. Мне оказали помощь, обработали рану, забинтовали и глаз, и всю голову. Вот в таком виде я и явился домой. Помню, мама в это время стирала в корыте бельё. Зашёл в хату не сразу, страшно было, мучила не только боль, но больше сознание непоправимого. Мать как глянула на меня, так и онемела.
«Что с тобой, сыночек?» - «Я, мама, выбил себе глаз» - «Да как же ты, ой, горюшко моё. А может он цел, Ваня?»
Что я мог ответить. Мать - в слёзы. А я стоял в кухне и не мог от горечи в душе ни говорить, ни двигаться. Затем я забрался на печь, затих и беззвучно всхлипывал, пока не заснул.
На другой день меня отправили в районную больницу. Не помню, как я добирался до больницы. Была ужасная слякоть, а у меня на ногах парусиновые туфли. Помню по пути в больницу, мы сначала добрались до места работы отца. Увидел меня отец и заплакал… напился, и мы потащились с ним в больницу. Получилось так, что не он меня вёл, а я его тащил. Он, пьяный, без конца плакал, падал в воду и грязь, повисал на мне, я в свою очередь плакал, кое-как его поднимал. И так вот к вечеру, мокрые, грязные мы, наконец-то, попали в больницу
В больнице я пролежал больше месяца. Возвратился домой, стал вновь ходить в школу, но бинты носил ещё чуть ли не полгода. Бывало начнут меня перебинтовывать, снимут повязку, и мать опять в слёзы. С каким страхом я отважился первый раз заглянуть на себя в зеркало. Много раз потом я всё глядел на себя со стороны и не мог спокойно переносить своё увечье…
Как я мечтал стать лётчиком! После окончания средней школы я решил поступать в авиационно-строительный институт. Всё-таки ближе к авиации. Сделал запрос. Мне ответили, с таким физическим недостатком меня принять не могут. Требовались молодые люди, годные к лётно-подъёмной службе.
Ещё я пробовал стать геологом. Подал документы в Московский геолого-разведочный институт. И тут меня тоже постигла неудача: медицинская комиссия забраковала.
Вот так я и стал учителем без желания, без перспектив… Мне порой странным кажется, почему я удостоился звания Заслуженного учителя. Может быть потому, что я долго и честно проработал в школе, вывел многих молодых людей на широкую дорогу жизни. Преподавал математику, физику, был даже заместителем директора по учебной части. Как будто пользовался авторитетом и у учеников, и у родителей.
Улыбайся так, словно не знаешь, что такое боль…
Я тебя забыла, я тебя не помню, я сломала трубку, я забыла номер, я разбила сердце я любовь убила, я тебя не помню, я тебя забыла…
Кaк известно, любовь исцеляет - но онa же может приводить к трaгическому исходу. Одному износить ее в себе трудно: не имея возможности кaждодневно отдaвaть этот внутренний свет, можно нaжить себе своеобрaзную внутреннюю опухоль. И это будет опухоль, обрaтнaя сaмой природе любви, кaк говорят медики - злокaчественнaя. Я нaзывaю это «эффектом пчелы», которaя жaлит от стрaхa. Пчелa не создaнa для того, чтобы жaлить, - у нее есть другaя, прекрaснaя миссия. И точно тaк же любовь не должнa зaстaивaться и перерождaться, онa должнa отдaвaться.
К одиночеству ведь тоже привыкaешь. С ним дaже возможен вполне гaрмоничный союз: живешь нaедине с собой, готовишь ужин нa одного, зaсыпaешь перед телевизором и не ждешь появления спaсителя, которое все рaвно случaется лишь в книгaх и фильмaх. Дa, это одиночество болезненное, морозное, но зaто оно честное - лучше быть одной, чем с кем попaло.
Шрамы, которые оставили близкие люди, не залечит никто. Потому что они знали, куда бьют.
Без тебя все рухнуло за миг,
И Вселенной будто бы не стало.
Словно время дали мне взаймы,
И с расплатой жизнь не запоздала
Хоть рыдай, хоть смейся! Хоть убей,
Я смогу понять это едва ли -
Мир, чердачной стаей голубей,
Разлетелся в сумрачные дали!
Сердце, сжалься! Выпусти! Остынь!
Будь никем невзятою твердыней!
Лишь бы мне средь уличных пустынь
Не стоять пустыннейшей пустыней.
Согласитесь, бывает встречаешь человека и замечаешь что он на тебя чем-то похож, особенно задумчивым взглядом, а на самом деле вы просто пережыли онду и ту же боль.
Всегда есть немного правды за каждым «Я шучу», немного эмоций за каждым «Мне без разницы», и немного боли за каждым «Всё хорошо»
БОЛЬ, как ветер - подует и пройдет… А настоящая ЛЮБОВЬ, как солнце - может освещать жизнь до бесконечности…
Странно… не нужен одному, а кажется, что не нужен всем…
Удачная на днях была охота,
Легко нашел я логово волков.
Волчицу сразу пристрелил я дробью,
Загрыз мой пес, двоих ее щенков.
Уж хвастался жене своей добычей,
Как вдалеке раздался волчий вой,
Но в этот раз какой-то необычный.
Он был пропитан, горем и тоской.
А утром следующего дня,
Хоть я и сплю довольно крепко,
У дома грохот разбудил меня,
Я выбежал в чем был за дверку.
Картина дикая моим глазам предстала:
У дома моего, стоял огромный волк.
Пес на цепи, и цепь не доставала,
Да и наверное, он бы помочь не смог.
А рядом с ним, стояла моя дочь,
И весело его хвостом играла.
Ничем не мог я в этот миг помочь,
А что в опасности - она не понимала…
Мы встретились с волком глазами.
«Глава семьи той», сразу понял я,
И только прошептал губами:
«Не трогай дочь, убей лучше меня.»
Глаза мои наполнились слезами,
И дочь с вопросом: Папа, что с тобой?
Оставив волчий хвост, тотчас же подбежала,
Прижал ее к себе одной рукой.
А волк ушел, оставив нас в покое.
И не принес вреда ни дочери, ни мне,
За причиненные ему мной боль и горе,
За смерть его волчицы и детей.
Он отомстил. Но отомстил без крови.
Он показал, что он сильней людей.
Он передал, свое мне чувство боли.
И дал понять, что я убил ДЕТЕЙ.
..Хотел? больше не любить… «Но, т?к нельзя"-ск?з?ло время… «Нельзя по прошлому судить, возможно ты был? не с теми».
Полпачки Кента, вот так с размаху,
Вдыхать. И кольцами выше, выше,
Послать никчемное утро нах*й
Тебя не видеть, не знать, не слышать.
Одна таблека спасает душу.
Звенят слова по немытым чашкам…
Молчи, ведь я не умею слушать,
А тихо - это не так уж страшно.
А 40 - это не так уж много.
Какая дура? Причем тут годы?
Я так устала в душе от смога…
К чертям послать бы свою свободу!
И так по-женски спуститься низко,
И так по-детски бояться крови…
Какой ты нах*й родной и близкий,
Когда калечишь на каждом слове