Бывает, что вся жизнь обрывается… все чем ты жил, весь твой мир просто вырывают из-под ног… резко, больно, безжалостно… А ты просто чувствуешь себя маленьким жалким беспомощным комочком, который висит на краю пропасти, а ему цинично наступают на, еще пытающиеся удержаться за что-то руки… ты просишь помощи, ты кричишь об этом, а тебя в ответ пытаются толкнуть в эту бездну посильнее… Да еще и прикрываясь благими намерениями, что так тебе будет лучше, так быстрее приспособишься к новым обстоятельствам жизни!!! Такое, к сожалению, бывает…
Прощай, тепло! от ужаса снегов
Ищу небес прозрачных тонкий свиток.
Ночь сгинула на запад. Полдень пыток
Сучит в окно из прошлого веков.
Тащусь без имени. Дорогой дураков
Несу любви трудов тяжёлый слиток.
Прощай, тепло! Твой огненный напиток
Перебродил, и хмель твой далеко.
Костёр погас. Уносит ветер пепел.
Пронзительного дня гиперборей
Свистит и, сорванная с петель,
Разбита дверь, и кружится над ней
Воспоминаний боль. Среди полей
Диск солнца золотой встаёт смертельно светел.
«Больные отношения» нужно прекращать, несмотря на протесты сердца…
В чем отказала я тебе, скажи?
Ты целовать просил-я целовала,
Ты лгать просил-как помнишь и во лжи,
Ни разу я тебе не отказала…
Всегда была такой как ты хотел:
Хотел-смеялась, а хотел-молчала…
Но гибкости душевной есть предел…
И есть конец у каждого начала…
Меня одну во всех грехах виня,
Все обсудив и все обдумав трезво-
Желаешь ты, чтоб не было меня…
Не беспокойся-я уже… исчезла…
Завтра у меня развод с любимым. Мужем и отцом… Хотя он и не приедет, но день этот жду с тревогой. Всё давно расставлено по своим местам, но, отчего-то невыносимо больно… А он с разлучницей, сейчас наверное счастлив.
у меня в душе катакомбы, все промерзло до самого донца.
у меня под плащом бомба, 40 вдохов до взрыва солнца.
и записок полны карманы, а записки полны угрозой -
знал ли ты, как страшны наркоманы при охоте за новой дозой,
знал ли ты ощущение тромба - в венах - 40 дышать до взрыва.
у меня под плащом бомба - болью в 40 кг тротила
Пустота…
Будто в груди дыра…
И опять в сети просижу до утра,
Безнадежно ответы пытаясь найти,
Направленье хотя бы понять пути…
Только так и не смог подсказать ответ
Мне совсем никто. Где надежды свет
Я найду теперь… Сколько книг еще,
Сколько справочников прочесть хорошо,
Сколько энциклопедий, научных трудов
Изучить, чтоб понять, где она - любовь?
Почему самым близким нельзя доверять
Своих исповедей? - В спину начнут стрелять!
Где любовь?, когда сердце даешь открыть -
А его так легко таким разорить! -
И твой ближний, доверие взяв твое,
Смеясь, скомкает и швырнет в лицо!
И останешься с мыслью убогой в душе:
Неужель ни на что не гожусь уже…
Хватит плакать… Нужно вставать и идти…
Вновь иду, не зная точно пути,
Вновь блуждаю в надежде увидеть рассвет
Там, где должен светить бы любви свет,
Там, где все очевидно - с теплом за спиной
И с надежным плечом - опереться рукой,
Когда силы покинут, и страх ослепит…
…Но - одна… И во тьме снова путь мой лежит.
Самый большой наркотик в жизни - это привязанность к людям… Когда они исчезают, начинается ломка…
Горький мёд.
Вот и всё, я тебя от себя отлучаю.
Вот и всё, я себя от тебя отучаю.
Отучаю от встреч, ровно в пять не встречаю,
Отучаю от плеч и от рук отучаю.
Унижаться любя не хочу и не буду,
Я забуду тебя, я тебя позабуду.
Ты приносишь беду, ты с ума меня сводишь.
Только как я уйду, если ты не уходишь.
Отучаю от рук и от губ, и от взгляда,
И от бед, и от мук - хватит больше не надо.
Их никто не поймет, и никто не оплатит.
Слишком горек твой мёд, хватит, кончено, хватит.
Унижаться любя не хочу и не буду,
Я забуду тебя, я тебя позабуду.
Ты приносишь беду, ты с ума меня сводишь.
Только как я уйду, если ты не уходишь…
(композитор О. Иванов)
Если б можно было подуть на сердце, как в детстве на коленку, что бы не болело.
Если Вы не хотите, чтобы у Вас болела голова - переселите Ваших тараканов хотя бы в шкаф…
Серж Гудман
Наверное и хорошо, что такие мы разные.
Что не мне те в букете цветы
бумажные,
Что осенними вечерами
ночью
Ты не шлешь мне стихами
строчки.
Что не смотришь на окна, гуляя
вечером,
Для меня уже не сжигая
свечи.
Что не шепчешь на ушко мне
глупости,
И не сваришь кофе уже
за ненужностью.
…
…eLfiJa…
Я бы сотни дорог прошла, я бы горы невзгод покоря, за тобой мой любимый во след… Только нет впереди тебя, нет, и следов твоих тоже нет…
Вы слышали тот крик, когда кричит душа?
Ей помощь чья-то так нужна.
И хорошо, когда поймут тебя,
От одиночества избавят навсегда.
А разве одиночество кричит?
Оно, мне кажется, молчит.
Молчит от боли и от слез,
Что кто-то грубо так душе нанес.
Холодно. Батарея не греет, шипит только и воняет палёной пылью. Вытереть никак - рука не пролазит. А в Бишкеке у меня обогреватель был. Со следами воска (я на нём свечу растапливала) и резины от тапочек. Зелёных. С зайцами. Я же не знала, что они расплавятся от жары. Хотя тапочки не жалко. Я их выкинула через полгода, когда вернулась из больницы. Чтобы заразу в дом не тащить. Да какая разница? От той дистрофии не осталось и следа, как и от той зимы. У меня что ни зима, всё болею. И нет бы просто простужаться, как все нормальные люди. Я всегда болею самыми что ни на есть экзотическими болячками. Дистрофией. Ветрянкой. Лямблиозом, в конце концов.
Этой зимой я влюбилась.
Вот что самое интересное, на мечту всей моей жизни Саша был ну совсем не похож. Мечта всей жизни была брюнетом. С огромными светло-зелёными глазами. Я всегда считала, что они карие. Наверное, потому что не приглядывалась никогда. А у Сашки глаза были небесно-голубые. Хотя почему «были»? Они и сейчас есть. Вот только уже не мои. Да они моими и не были никогда.
Какая ирония. Меньше месяца назад я била своего друга Никиту по наглым рукам и объясняла этой дурьей башке, что у меня - Миша. Которого я люблю. А он говорил, что я дура. Дура набитая. И что Мише на меня плевать. А ему, Никите, не плевать. Потому что он меня любит. И я его люблю.
Как друга, конечно. Бить по заднице он может всех. Кроме меня.
Потому что со мной такие шутки не пройдут.
Это я так думала, ага. До тех пор, пока то же самое не отмочил Саня. И был подвергнут жесточайшему бойкоту. Длиной в две минуты двадцать секунд.
До тех пор, пока он не сказал:
-Диса, ты дурак. Жалуешься всё, что у тебя фигня на личном фронте, а тут такая девчонка классная…
Это он про меня, да. Нет, мне, конечно, и раньше говорили, что я классная. И не раз. И всех я отшивала. Потому что у меня - Миша. Которого я люблю.
А в этот раз отшить как-то не получилось. А надо было. Тогда я бы не ревела, уткнувшись в подушку, вспоминая, как Саша носил Алинин портфель. Я бы не завалила тест по биологии только из-за того, что никак не могла изгнать из своего воспалённого сознания образ Саши с его никому не нужными любовными муками. Алине он был не нужен.
Он был нужен мне. И за это меня жестоко прессовала моя собственная совесть.
Совесть имела образ Миши Синькова. Или Сенькова. Нет, Синькова всё-таки. Я узнала недавно. Когда нашла его в Одноклассниках. Когда увидела Сашино лицо с плохо скрываемой яростью. А вот тебе, родной мой. Точная копия моего лица в ту ночь, на Ключах. Получи и распишись. Раскатал губу. На меня психанул… А тут раз - и упорхнула, улетела твоя кареокая голубушка. Молодец Алинка. Я вот почему-то на неё не злюсь, и это хорошо. Нервное напряжение переросло в простуду, и Великий Понедельник я проболела. А жаль. Хотелось бы заглянуть в эти лживые глаза.
А я тебя всё равно не забыла. И ты не забыл меня. А ещё ты не забыл Алину. А я - Мишу. О любовных треугольниках я уже слышала, а вот о квадратах - в первый раз.
С Мишей вы, конечно, не были знакомы. И слава Богу. Иначе б ты его убил, ну, или попытался. Ты ведь сильный. Не толстый, Саш, не говори так про себя. И руки у тебя тёплые. Даже тогда, когда ты напихивал мне снег за шиворот. И особенно, когда Алину извалял в том же снегу.
Он даже растаять не успел.
А Миша мне снег никуда не пихал. Один раз только, в детстве, он меня засунул в коробку. Была коробка для игрушек, а стала - для Алисы. И для Миши. Потому что он сам потом туда же залез. Для справедливости. У меня был друг Собир. Хороший парень. В меня даже не влюблялся, а это качество в своих друзьях-мальчиках я ценю прежде всего. И Собир хватал вентилятор и пытался меня вытащить. А я вылазить не хотела. Но меня вытащили. Потому что в тесной коробке маловато места для годовалой барышни и её двухлетнего «кавалера». Мишка. Смешной такой был. Ты меня ровно на год старше. На год и пять дней. Я помню, как тетя Юля так говорила. А ты стоял у моей коляски. И заглядывал внутрь. А внутри лежала я - двухнедельной давности. Я, конечно, не могу этого помнить. Мама как-то откопала на антресолях записи, которым уже - подумать только! - тринадцать с половиной лет. И там мои дни рождения. Первый. И второй. И третий. Ты меня тогда в щёчку поцеловал. А я смутилась. И надела себе на голову пакет.
Вот такая странная я баба.
А потом ты вырос. Красавец стал. И я выросла тоже. И стала на три сантиметра тебя выше. У тебя рост, точно как у Сашки. И улыбка. И жесты. Наверное, поэтому я в него и влюбилась. Искала в нём тебя. А ты-то меня искал? Вряд ли. Ты можешь только обнимать меня украдкой, словно невзначай, и смотреть, настолько пронзительно, что хочется обнять тебя и сидеть вот так вечно. Анекдот помнишь? Тот, про собаку и танк? Вернее, про собаку в танке. «Тронешь Танк - Пизды Получишь». Матершинник тот ещё. Я тогда ещё так не умела материться. Теперь умею. Но мне, если честно, от этого не легче как-то. И мат не лезет в голову. Ни один, как ни странно. Одно только слово.
Солнышко.
-Ты солнышко.
-А ты лошадь.
Ты не думай, я не ёбнулась умом, нет. Не помнишь разве? Лизин день рождения. Конкурс. Раздача ролей. Я - солнце. Ты - лошадь. Ты ржал тогда очень смешно. Как настоящая коняшка.
В ванной темно. Я сижу на кафельном полу, обхватив голову руками. Слёз нет. Слов тоже.
Есть боль. В избытке. В очень большом избытке.
Холодный пол высасывает тепло из тела. Я засыпаю, кажется. В ванной, да ещё и на полу - родители точно сдадут меня в дурку.
Я стараюсь не думать ни о чем. Но у меня не получается. И спать на полу тоже не получается.
-Алиса, иди ужинать!
Родители дядь Нёмины пришли. В подсвечнике - две белые свечи. Зачем? Ах да, сегодня же канун субботы.
Чиркаю спичкой о коробок. Поджигаю свечи… нет, я не обожгусь. И учить меня спички зажигать тоже не надо. Провожу рукой над пламенем. Произношу полузабытые какие-то слова. Четыре месяца мы свечи не зажигаем. А тут эта показуха. Но губы не забыли молитву. А пальцы помнят ещё, как сыграть на пианино мелодию из «Титаника». Только играть не на чем. И некому.
-Алис, а давай мы тебе шампанского нальём?
Вот это прикол. Отказываюсь, конечно. Бабушка настаивает. Никита бы двумя руками к бутылке сейчас присосался. И Саша, скорее всего. И не только к бутылке. Помнишь, Сань, ты мне рассказывал, как друзья научили тебя курить марихуану? И водку пить. И с девками спать ты тоже собрался научиться. И ты собрался найти себе девушку и совратить её. Ты, который даже никогда ещё не целовался. Ну, деревенские-то девчонки тебя быстро всему научат. Это они будут тебя целовать. Они - не я.
Я сижу на полу, обхватив голову руками. Я помню об этих губах. Одни - полные, чуть розоватые, другие - тонкие, изогнутые в улыбку. Не такую кривую усмешку, которой я до сих пор имею привычку улыбаться, а широкую, искреннюю улыбку. А мне и та, и другая нравится. И губы, которые улыбались. Которые я так и не поцеловала.
Ни одни, ни другие.
И это спорный вопрос, кто кого победит в драке. Миша ведь тоже сильный, ты не забывай. И не надо мне говорить, что он заставит тебя сожрать акварель и посрать радугой. За что ты его так ненавидишь?
Мы оба знаем, за что.
Я сама ненавижу - тебя, себя, его.
И люблю. Мишу люблю. Не обижайся, Саш. Знал же, что так будет. У меня - Миша, у тебя - Алина. Всё по-честному. По-братски.
Я хочу, чтоб ты знал, что я помню тебя. И что ты мне дорог. Как и всё, что связано с моей прошлой жизнью.
Которой уже никогда не будет.
Минутная стрелка часов медленно двинулась вправо и замерла, чуть качаясь.