камасутра федя
в печке не сгорит
рукописи вечны
что не говори
Наливай родная щей,
Ставь перцовочку на стол…
Я не только сам вернулся,
Я товарищей привел!
Давайте радоваться вновь весне!
Мой друг, не будьте такой злючкой.
Скажу, пришёл конец нащей войне.
Давайте радоваться вновь весне!
И не спешите говорить мне нет,
Я к вам пришла, целуйте ручки.
Давайте радоваться вновь весне!
Мой друг, не будьте такой злючкой.
В семье собачников главенствует
собака…
В кошатницкой семье… естественно —
кошак…
Кто любит попугаев лидер —
повторяка…
Которая потешно изрекает…
«Сам дурррак»!
Но есть и семьи… где нет братьев
наших меньших…
Где нет… по разным там причинам…
чад.
Не тот там лидер, кто себя стараясь преуменьшить.
Под плинтус опуститься только
рад!
В овальном зале библиотеки по стенам развешаны картины французских художников. На одной - домик, затерянный меж гор, окутанных розовыми сливками облаков. Он очень похож на тот единственный, что я покинула в детстве и куда все время стремится мое сердце.
Не губите… мужики…не губите
Молодняк… тех кто верит в любовь!
Только руку слегка протяните —
Зрелость вам разогреет всю кровь!
Утро незрелое зябло, вздыхало,
Словно чего-то ему не хватало.
Город, проснувшийся, кутался в небо —
Серое марево нудное, скудное.
Вдосталь измученный, бедный, остудами
Греться пытался дыханием белым.
Не получалось. Случалось такое
В каждом году. Он не помнил былое.
Память его уносилась куда-то
Дымкой, надеждой, печалью, дорогами
И растворялась с такими же многими
Где-то вдали под немилым закатом.
В городе этом невзрачно-весеннем,
Не было капельки радостной сини,
Чтобы сберечь не остывшую душу.
Тусклые окна и окна бездонные,
Не удивляясь апрелю не звонкому,
Видимо, думали — Что тут не сдюжить?
Кто-то стонал беспокойно: — Долгонько?!
Времени мало, от холода горько…
Ноя, скрипя, шелестя, напевая.
Взгляды, улыбки, дыхания выплеснув,
Как-то согрелись и вышли на улицы.
Город раскрылся, хрустально играя…
Утро взыграло душевно, искристо.
Парочку ладных придумало истин.
Что-то про самое, разуму, сердцу
Очень понятное — неоценённое.
Истины вызрели, выпали зёрнами,
Синими. желтыми… И не исчезли…
Грубо и неизбежно
Здесь поедают сердце,
Солью посыпав и перцем,
И выпивают нежность.
Губы, меха и омаров,
Алчут и пожирают
На скатерть потом харкают
И падают меж бокалов.
Утром в тумане похмелья
Жаждут воды родниковой
И отдают целковый
Нищим, прося прощенья.
С любовью муж меня рисует
В своих стихах… ведь он поэт…
Не возражаю… пусть малюет
Мой явно липовый портрет!
Мы… дамы…так уж создАны…
Неслыша частых восхищений…
В сомненья все погружЕны…
Ох… опасайтесь тех сомнений!
Дым от сигар,
Рот ярко ал,
Пепел лица —
Пепельница.
Шелк и браслет,
Туго в корсет
Гибкая талия,
Made in Italy.
Глаз серых блеск,
Хохота всплеск,
Жестов язык
Сочен и дик.
«Volvo», огни.
К центру вези.
В бокале вино,
Игра в казино.
Стул и диван,
Капает кран,
Смыт макияж,
Кончен вояж.
Всходит луна,
Освещена
С ног до лица
Девственница.
Читаю на ночь всегда. Прочитала недавно «Тёмные аллеи» Бунина — луна, дорога, страсть, смерть…
Перешла к Тургеневу: «Ася», «Первая любовь», «Вешние воды» — вздохи, взгляды, мебель, наряды, крах влюбленности…
Застрелиться, что ли?
Несчастен властелин, приблизивший льстеца.
Если отнять у человека веру, он утратит надежду.
— Мне плохо, что-то мне совсем плохо, — призналась Лиза. — У меня никого нет. Странно, да? Ты помнишь, сколько у нас людей в доме собиралось? Меня ведь всегда любили. Рома говорил, что ему все друзья завидуют. И вдруг никого нет. Только ты. Странно, да? Ты знаешь, я не могу жить в своей квартире. Мне там все не нравится. Я хочу назад, в мой дом, в тот дом, который я построила. Почему я его отдала? Ты помнишь, какие там были окна? А подоконники? Помнишь, как я превратила подоконник в лежанку, а рядом стоял книжный шкаф? Можно было лежать и читать. Полин, я хочу назад. Я хочу на свой подоконник, смотреть в свое окно. Как ты думаешь, кто там сейчас живет? Они все сломали, да? Или оставили? Я пыталась поговорить с Дашкой, но ей все равно где жить. Она меня стала бояться. Смотрит испуганно и молчит. И знаешь, она думает, что я сошла с ума, как ее бабка. А я думаю, почему я не сошла с ума? Так легче. Жить и не понимать, кто с тобой рядом, где ты находишься, почему оказалась в этой кровати, а не в другой. Полин, я хочу сойти с ума, как мама. Только теперь я ее поняла. Она спасла себя. Когда это случилось? Ты помнишь?
— После смерти Евгения Геннадьевича, — ответила Полина.
— Да, наверное… а мне казалось, что позже. Ты думаешь, она меня так и не простила?
— Не знаю.
— А я знаю — не простила. Хорошо, что она меня не узнает. Я все думала тогда, как так можно — забыть единственную дочь? А теперь знаю — я бы Дашку тоже забыла. Я и сейчас про нее забываю. Смотрю на нее и не чувствую. Совсем. Как раньше, когда она была маленькая. Ты помнишь?..
…Полина смотрела, как подруга детства устраивает ложкой бешеный водоворот чаинкам. Как врач, она уже поставила диагноз — Лиза больна, ей нужно показаться специалисту, пропить курс препаратов. Депрессия, тяжелая, и анорексия под вопросом. Не долечили, значит, в предыдущий раз. Да еще и головные боли — надо бы провериться. Две таблетки болеутоляющего выпила, а все равно морщится. Видно, по глазам видно, что боль не отступила. Наступил же просвет, а сейчас опять.
У Лизы был совсем другой голос. Лизин, но другой. Подруга говорила тихо, глухо и быстро, будто заговаривая боль. Она не придумывала. Ей было больно по-настоящему. Ну что с ней делать? За руку отвести к врачу? Насильно уложить в больницу? Ведь Лиза сильная, всегда говорила, что сильная, справится. И ведь казалось, справляется. В конце концов, ну наплевать на Рому и забыть. Есть ведь Дашка. Такое счастье, что есть Дашка. Что еще женщине нужно? Ребенок. Если есть ребенок, значит, есть будущее. Но Лиза, похоже, так не считала. А Полина не могла ее переубедить. Если за столько лет не получилось доказать, то сейчас точно бессмысленно ей что-то внушать.
— Я похудела? — спросила Лиза.
— На тебя смотреть страшно, — честно ответила Полина.
Некогда стройные Лизины ноги превратились в две палки, утянутые джинсами. От нее ничего не осталось, даже груди. Свитер болтался, как на швабре. Из ворота выглядывали костяшки. Да, им уже за сорок. Лизе исполнилось сорок пять — она была на полгода старше Полины. Корни седые. На темных волосах седина особенно заметна проблесками, всполохами. Лоб совсем мертвый, наверняка Лиза вколола ботокс. Полина тоже хотела ботокс, но все никак не могла собраться. Да и не было такой уж нужды — лицо полное, гладкое. Вот второй подбородок убрать бы да овал лица подтянуть, это да. У Лизы выдавали возраст губы, собираясь мелкой сеточкой, когда она говорила. И руки. В тех местах, которые всегда выдают возраст, — если у Полины были полные, тяжеловатые, мясистые предплечья, то у Лизы они висели сморщенными складочками…