а человек живёт не только сном,
питьём и поглощаемой им пищей,
у человека есть, ещё содом,
гоморра, жар и пепел с пепелища.
у человека есть, ещё душа
и ангел в ней, внутри её грызущий,
и демоны, которые кишат
вокруг него, зовут с собою в кущи.
у человека есть, ещё мечта
заветная, бредовая, но всё же,
у каждого своя… и пустота
особая, с другими не похожа.
О девушка в метро с потекшей тушью,
ты, к двери отвернувшаяся тут же, -
не плачь, твоя мечта осуществится
о чистом, добром и прекрасном принце.
Лишь запасись терпением верблюжьим,
помайся с черствым и бездарным мужем,
с крикливой дочкой и тяжелым зятем,
стань ведьмою, привыкшею к проклятьям.
И вот, когда и тень надежды минет
и лик старухи глянет из колодца,
тогда-то невозможное - начнется:
он подойдет к тебе с охапкой желтых
кленовых листьев и тебе протянет
сокровище свое - и засмеется;
и черный лед в душе твоей растает,
и этого сам дьявол не отымет.
_________________________
Григорий Кружков родился 14 сентября 1945 г. в Москве.
Поэт, переводчик, эссеист, исследователь англо-русских литературных связей. Закончил физический факультет Томского университета и аспирантуру Института физики высоких энергий (Протвино). В 1971 г. издательством «Художественная литература» опубликованы его первые переводы из Теофиля Готье и Эдгара По. В 1992 - 1994 гг. редактор поэзии журнала «Огонек». Член СП Москвы и ПЕН-клуба. В 2000 г. защитил диссертацию в Колумбийском университете (Нью-Йорк) на тему «Communio poetarum: W. B. Yeats and Russian Neoromanticism» и получил степень доктора философии (PhD) по русской литературе. С 2001 года преподает в РГГУ, профессор Института Филологии и Истории.
Вем* только, встарь говаривал Сократ,
что ничего не вем. И был стократ
он прав, Сократ: увы, мы не вельми
горазды весть, рожденные людьми.
Побольше б нам, собратья по перу,
собравшись у Сократа на пиру,
пить, да поменьше языком молоть.
А чтобы веселей прошел обед,
сыграй, сыграй, миляга Никомед,
какую-никакую нам мелодь!
Твой музыкальный с дырочкой снаряд
не врет, и лаконический наряд
рабыни привирает лишь слегка;
и змей не врет - развилкой языка;
и свет не врет,
и смерть,
и створки врат
не врут, когда приходит в город враг;
и ветер в поле не разносит врак;
и эта уморительная плоть
не врет - нога, рука, желудок - вплоть
до самого последнего прыща,
не врет и сердце, слева трепеща;
сморкнется нос или глазок сморгнет -
ни глаз, ни нос не врут. И только рот,
как титьку бросит в годик или два,
так и пошло: слова, слова, слова.
___________________________________
Григорий Кружков родился 14 сентября 1945 г. в Москве.
Поэт, переводчик, эссеист, исследователь англо-русских литературных связей. Закончил физический факультет Томского университета и аспирантуру Института физики высоких энергий (Протвино). В 1971 г. издательством «Художественная литература» опубликованы его первые переводы из Теофиля Готье и Эдгара По. В 1992 - 1994 гг. редактор поэзии журнала «Огонек». Член СП Москвы и ПЕН-клуба. В 2000 г. защитил диссертацию в Колумбийском университете (Нью-Йорк) на тему «Communio poetarum: W. B. Yeats and Russian Neoromanticism» и получил степень доктора философии (PhD) по русской литературе. С 2001 года преподает в РГГУ, профессор Института Филологии и Истории.
Я столько умирал и снова воскресал -
И под ударами таинственных кресал,
Перегоревший трут, я одевался снова
В эльфийский плащ огня, в халат мастерового.
И я смотрел в костер, как в зеркало вдова,
И в пепле находил забытые слова,
И вырывал себя из собственной могилы,
Скребя, как верный пес, когтями грунт застылый.
Я прожил жизнь мою, и к смерти я привык,
Как к шуму времени - сутулый часовщик,
Или как пасечник в своем углу веселом
К носящимся вокруг шальным и добрым пчелам.
__________________________________
Григорий Кружков родился 14 сентября 1945 г. в Москве.
Поэт, переводчик, эссеист, исследователь англо-русских литературных связей. Закончил физический факультет Томского университета и аспирантуру Института физики высоких энергий (Протвино). В 1971 г. издательством «Художественная литература» опубликованы его первые переводы из Теофиля Готье и Эдгара По. В 1992 - 1994 гг. редактор поэзии журнала «Огонек». Член СП Москвы и ПЕН-клуба. В 2000 г. защитил диссертацию в Колумбийском университете (Нью-Йорк) на тему «Communio poetarum: W. B. Yeats and Russian Neoromanticism» и получил степень доктора философии (PhD) по русской литературе. С 2001 года преподает в РГГУ, профессор Института Филологии и Истории.
Все изменяется, кроме палочки от эскимо.
Юные парочки молча бредут из кино.
Там, в бельэтаже, смуглая штора дрожит.
Старая дама смотрит на снимок Брижит.
Лучше не думать о том, где ее муженек:
Там, где лежит он, лежит лишь его стерженек.
Лучше не трогать скрипящие створки трюмо.
Все изменяется, кроме палочки от эскимо.
Это ль картуш, заключавший в себе божество?
Время слизало царское имя с него.
Тонкая палочка, высветленная добела.
Где ты русалочка, ночью сегодня была?
Спят динозаврихи на пустыре городском.
На птицефабрике пляшут петух с петухом.
Тонкого тления реет в ночи аромат.
Спят вожделения, воспоминания спят.
Старая дама обшаривает пиджаки.
Чьи это в комнате тихие веют шаги?
Даже дракон одряхлел на ее кимоно.
Все изменяется, кроме палочки от эскимо.
__________________________________
Григорий Кружков родился 14 сентября 1945 г. в Москве.
Поэт, переводчик, эссеист, исследователь англо-русских литературных связей. Закончил физический факультет Томского университета и аспирантуру Института физики высоких энергий (Протвино). В 1971 г. издательством «Художественная литература» опубликованы его первые переводы из Теофиля Готье и Эдгара По. В 1992 - 1994 гг. редактор поэзии журнала «Огонек». Член СП Москвы и ПЕН-клуба. В 2000 г. защитил диссертацию в Колумбийском университете (Нью-Йорк) на тему «Communio poetarum: W. B. Yeats and Russian Neoromanticism» и получил степень доктора философии (PhD) по русской литературе. С 2001 года преподает в РГГУ, профессор Института Филологии и Истории.
Об этой девушке босой
Я позабыть никак не мог.
Казалось, камни мостовой
Терзают кожу нежных ног.
Такие ножки бы одеть
В цветной сафьян или в атлас.
Такой бы девушке сидеть
В карете, обогнавшей нас!
Бежит ручей ее кудрей
Льняными кольцами на грудь.
А блеск очей во тьме ночей
Пловцам указывал бы путь.
Красавиц всех затмит она,
Хотя ее не знает свет.
Она достойна и скромна.
Ее милее в мире нет.
Когда Ты близишься, душа моя пылает
И всё во мне от радости дрожит;
И кровь, как горный ключ, кипит,
И мозг в костях моих играет.
Что ж Ты несешь с собой, Творец и Бог миров?
Какое нищему таинственное благо?
Ты окропил уста какою сладкой влагой?..
Я узнаю… то Ты и то… Твоя любовь!..
Первый снег. Фёдор Глинка.
Постлалась белая, холодная постель,
И, под стеклом, чуть живы воды!
Сугроб высокий лег у ветхой изгороды…
В лесах одна без перемены - ель!
В господский сельский дом теснится вьюга в сени,
И забелелося высокое крыльцо,
И видны ног босых по улицам ступени,
И чаще трет ямщик полой себе лицо,
И колокол бренчит без звона,
Протяжно каркает обмоклая ворона,
И стая вдруг явилася сорок;
Везде огонь, везде дымятся трубы,
Уж для госпож в домах готовят шубы,
И тройкою сосед катит на вечерок.
Куют коней, и ладят сани,
И говорят о будущем катаньи.
Пороша!.. и следят и зайцев и лисиц,
И хвалятся борзых удалым бегом…
И, по примете, первым снегом
Умылись девушки для освеженья лиц!
Луна прекрасная светила
В тиши лазоревых полей
И ярче золота златила
Главы подкрестные церквей.
А бедный узник за решеткой
Мечтал о божьих чудесах
Он их читал, как почерк четкий,
И на земле и в небесах
И в тайной книге прошлой жизни
Он с умиленьем их читал,
И с мыслью о святой отчизне
Сидел, терпел - и уповал!
1442
Чтоб аккуратно зачинить
Изодранную Веру -
Нужна невидимая нить -
Из воздуха - к примеру -
Стежок невидимой иглы -
Взгляните - вот как ловко -
И вновь она - целехонька -
Сияет, как обновка!
(пер. Григорий Кружков)
1442
To mend each tattered Faith
There is a needle fair
Though no appearance indicate -
'Tis threaded in the Air -
And though it do not wear
As if it never Tore
'Tis very comfortable indeed
And spacious as before -
Земное счастье мне давалось,
Но я его не принимал
К иному чувство порывалось,
Иного счастья я искал!
Нашёл ли? - тут уста безмолвны…
Ещё в пути моя ладья,
Ещё кругом туман и волны,
И будет что? - не знаю я!.
Волнуем воздухом, как легкая завеса,
С вершин альпийских гор спускается туман.
Уж высятся над ним кой-где макушки леса…
И вот - весь выступил он, красками убран,
В которые рядить деревья любит осень,
Не трогая меж них зеленых вечно сосен.
Как много радости и света в мир принес,
Победу одержав над мглою, день прозрачный!
Не сумрачен обрыв, повеселел утес,
И празднично-светло по всей долине злачной;
Лишь около дерев развесистых на ней
Узоры темные колеблются теней.
Казалось, что теперь небесное светило,
Вступив на зимний Путь, прощальный свет лило;
И, на него глядя, земля благодарила
За яркие лучи, за влажное тепло,
Что разносил, струясь над нею, воздух зыбкой,
И озарялась вся приветливой улыбкой.
Красавица-земля! Не в этой лишь стране,
В виду гигантов-гор, склонюсь я пред тобою;
Сегодня ты была б везде прелестна мне, -
Лишь бы с деревьями, с кустами и с травою,
Где красок осени играл бы перелив,
Или хоть с бледною соломой сжатых нив.
Чем дольше я смотрю, тем шире и сильнее
Всё разрастается к тебе моя любовь.
О, запах милый мне!.. То, сладостно пьянея,
Как бы туманюсь им, то возбуждаюсь вновь…
Землею пахнет!.. Я - твое, земля, созданье, -
И нет иного мне милей благоуханья.
Земля-кормилица! Работница-земля!
Твой вечен труд; твои неистощимы недра…
Меж тем как чад своих ты, нуждам их внемля,
Плодами и зерном уж одарила щедро, -
Я вижу - требуя еще твоих услуг,
Тебя там на холме опять взрывает плуг.
Я жизни путь прошел, топча тебя небрежно,
Как будто я не сын тебе, родимый прах.
Найти я вне тебя рвался душой мятежной
Причину тайную житейских зол и благ;
И мысль, страшась конца, не ведая начала,
Во тьме и пустоте, тоскливая, блуждала.
Земля! Что ж так влекут меня стремленья дум
И сердца пыл к тебе? Не знаю… Оттого ли,
Что от меня далек тревожный жизни шум?
Иль правды я ищу? Иль я устал от боли
Разрушенных надежд, оплаканных потерь?
Иль твой к покою зов мне слышится теперь?..
О мать-земля! Я здесь один; людей не видно…
Хотел бы пасть я ниц и лобызать тебя!..
Увы! я не могу, и не людей мне стыдно…
Восторгом был я полн, красу твою любя;
Но лишь тебя признал я матерью моею, -
Печален и смущен, ласкать тебя не смею.
Ты мне чужда еще, но я отныне твой.
Дай силы мне своей на бодрый подвиг жизни,
Чтоб я, на склоне лет, один с самим собой,
Отрады не искал в тоске и в укоризне;
И чтоб меня, когда наступит смерти мгла,
Ты, примиренного с тобою, приняла.
Поднялся ветерок, свежея понемногу;
Я вижу на горах вечернюю зарю,
И тени длинные ложатся на дорогу…
Пора домой идти. Земля, благодарю!
Обязан я тебе, твоим осенним чарам,
Что уходящий день прожит был мной не даром..
Мягко ложе, ценен миг, тон мудреет, слово врёт.
Непреложность зреет в крик, вот созреет и умрёт.
…В этом миге волен я быть безумцем и глупцом,
Но поэтом сгиб, творя зыбь и бездну - близнецов.
…В миге этом я смешон - сам себе скелет и шкаф.
… В этом светом пью крюшон, безответственен и шал.
… Тут какой-то я не тот - странен мир с утра… борюсь,
Рябь, прозрение из-под умирания - миг-блюз.
…Болен мой по… новый миг, вдох и край, прости, прощай.
Пол обнимет мокрый блик… Что-то дальше… Чья печаль?!
511
Шепни, что осенью придешь -
И лето я смахну,
Как надоевшего шмеля,
Прилипшего к окну.
А если год придется ждать -
Чтобы ускорить счет -
Смотаю месяцы в клубки
И суну их в комод.
И если впереди - века,
Я буду ждать - пускай
Плывут века, как облака
В заокеанский рай -
И если встреча суждена
Не здесь - в ином миру,
Я жизнь сдеру - как шелуху -
И вечность изберу -
Но мне - увы - неведом срок -
И день в тумане скрыт -
И ожиданье - как оса
Голодная - язвит.
(пер. Григорий Кружков)
If you were coming in the Fall,
I’d brush the Summer by
With half a smile, and half a spurn,
As Housewives do, a Fly.
If I could see you in a year,
I’d wind the months in balls -
And put them each in separate Drawers,
For fear the numbers fuse -
If only Centuries, delayed,
I’d count them on my Hand,
Subtracting, till my fingers dropped
Into Van Dieman’s Land.
If certain, when this life was out -
That your’s and mine, should be -
I’d toss it yonder, like a Rind,
And take Eternity -
But, now, uncertain of the length
Of this, that is between,
It goads me, like the Goblin Bee -
That will not state - it’s sting.
В лучшем из миров
Всё ко благу шествует;
Лишь от разных слов
Человек в нем бедствует.
Назовешь их тьму;
Но, иных не трогая,
Например возьму:
Убежденье строгое.
Или вот еще:
Цель избрав полезную,
То я горячо
Людям соболезную;
То я, как дитя,
За свободой бегаю,
Шалость эту чтя
Альфой и омегою.
Всем своя судьба.
С неизбежной долею
Всякая борьба -
Пустяки, не более.
Ты смекай умом,
Но имей смирение;
Правила ж притом
Нет без исключения.
Речь разумных лиц
Властью не карается,
Как и певчих птиц
Пенье не стесняется.
Люди разве все
Мрут от истощения?
Даже и о псе
Видим попечения.
Кабы всем покой,
И притом почтительно
Жить бы под рукой
Благопопечительной,
Да слова забыть,
От которых бедствия…
Ах, могли бы быть
Чудные последствия!
Опыт учит ждать.
Те безумны нации,
Что спешат сорвать
Плод цивилизации.
Впереди - века.
Им-то что ж останется?
Пусть висит пока,
Зреет да румянится.
Время подойдет -
Сам собою свалится;
И кто съест тот плод -
Век свой не нахвалится…
Ныне же - доколь
Это всё устроится -
Были бы хлеб-соль
Да святая троица.