Читаю тебя, как букварь.
И будто бы школьник робею.
Я рук твоих теплых алтарь
В руках своих нежно лелею.
Азъ, Буки. Глаголь и Добро…
Я истины вновь постигаю.
А ты, улыбаясь хитрО,
Подводишь к блаженному раю.
Нет рецепта верней, надежней
Отогреться душой и телом
В первозданной тиши таёжной,
В снежно-девственном царстве белом.
Тишина на лесной заимке.
Дом - сугробик с трубой и крышей.
От колодца к двери тропинка.
У крылечка топор и лыжи.
В бане жарко и пахнет хвоей,
Чабрецом и лесной фиалкой.
Что за чудо тепло живое!
На полке* под сосновой балкой
Распластать в невесомой лени
Всю себя - только дух займется!
Пусть еловый горячий веник
Обнаженной души коснется,
Кровь дурную -соленым потом -
Соберет и стряхнет в запечье!
Отпустило чуток? Ну то-то!
И полегче душе… полегче…
Скаламбурил. Хоть бы хны!
Заманив на чашку чая,
обсуждают свойства хны,
мужика не замечая,
три улыбчивых шахны.
И одной мечтою движим -
кончить этот беспредел,
по причёсочкам по рыжим
тихий ангел пролетел -
как фанера над Парижем.
1996
…А небо цвета купороса в окно открытое летит.
Зависли в воздухе вопросы. Пора давно нажать delete.
Загадки пусть утонут в прошлом. Не возвращай, не мелочись.
Не стоит ставить, мой хороший, на кон свою и чью-то жизнь…
Плотнее я задвину шторы. Пусть будут облако и тень.
Не помогают заговоры, когда виски дробит мигрень.
Нет абсолютного лекарства от холостого страха дня.
Я знаю, ты ведь скажешь «здравствуй» и приходя, и уходя…
Темнеет небо. Стало легче. И я могу смотреть в глаза.
Молчать так больно птице певчей, но я не знаю, что сказать…
Луна в прожилках (словно яшма) готовит дьявольский десерт.
Не стоит ставить, мой вчерашний, на кон свою и чью-то смерть…
Цитировал кто-то кого-то,
слегка искажая строфу.
В цезурах и паузах булькала водка -
а мы целовались в шкафу.
Подглядывал кто-то за кем-то,
слегка накреняя софу.
Какого-то кто-то ругал Президента -
а мы целовались в шкафу.
Показывал кто-то кому-то
приём боевого кун-фу.
Потом тишиною звенела минута -
а мы целовались в шкафу.
Гуляйте, столы накреняя!
Кричите, что лидер неправ!
Я лишь об одном, господа, заклинаю:
не суйтесь, пожалуйста, в шкаф!
1995
Не цепляйся за прожитый день, если новый возможен.
Он ни лучше, ни хуже - такой же, как тысячи дней,
И когда-нибудь Бог соберёт их и прочерком вложит
Между выбитых в мраморе дат, чтобы было видней.
Полагаю, не скоро, а ныне отмерены им же
Пополам золотые щедроты осенней поры
Для двоих, что с годами терпимее стали и ближе.
Вот и повод нашёлся - бутылочку вскрыть «Хванчкары».
Хочешь, дом наш наполнит гостей разгулявшихся гомон?
А когда занеможется, просто вдвоём помолчим.
Пусть бегут чередою прохладные сумерки - что нам?
Будем слушать огонь и дыхание тёплой печи.
Станем численник старый сверять от разлуки до встречи,
Вензелями с заглавного «И» рисовать имена
И, прижавшись друг к другу, следить, как небесной предтечей
Зарождается в окнах для таинства ночи луна.
Не позволяй эмоциям
расправиться с умом -
пойми, что подлый социум
сидит в тебе самом.
Бранится по-мужичьему,
до крайности сердит.
Охрану увеличь ему -
и пусть себе сидит.
2003
…странная птица, странная птица
на подоконник ночами садится,
смотрит в упор через сеточку тюля,
словно меня до утра карауля
странная птица, странная птица,
ей, как и мне, до рассвета не спится,
взгляд не отводит… мурашки по коже…
только и прятаться вроде негоже
странная птица, странная птица,
где она днём, улетая, гнездится?
на подоконнике неба, похоже,
вьёт для души моей мягкое ложе
странная птица, странная птица
не прилетела вчера, и в семь тридцать
я не проснулся, не вышел за хлебом…
… с нею мы на… подоконнике неба
две очень странные, странные птицы…
смотрим на ваши усталые лица,
взгляд не отводим… мурашки по коже?..
… небо свои подоконники множит…
А где-то была зима. И не было ей предела. За март, за апрель, за май цеплялась подолом белым. Утюжила города. Плела бесконеч…
А где-то была зима.
И не было ей предела.
За март, за апрель, за май цеплялась подолом белым.
Утюжила города.
Плела бесконечность кружев.
Ноктюрны на проводах играла, вдыхая в души
Растерянность и тоску,
Мечты о щедротах юга,
О том, что цветной лоскут заклеит кусочек луга.
О шелковой бахроме на хрупких локтях черёмух,
О вереске на холме, о дроби ночного грома.
Луна растеряла цвет, и небо лишилось глянца.
И не было больших бед, чем льдов беспросветный панцирь.
Бесплодно ломились вверх проросшие в стрелку зерна.
И царствовал белый мех, давно поглотивший черный…
А завтра была весна.
И не было в ней сомнений.
Задорный неловкий злак тянулся к теплу из тени.
Прогнулся шершавый наст. Распутались нити кружев.
Ожили полоски трасс. Захлюпали звонко лужи…
И небо вернуло цвет, как будто зацвел цикорий.
На полку заброшен Цвейг, вершитель чужих love story…
Оттаяли провода.
Совпали пунктиры пульса.
Я просто сказала «да».
Ты просто ко мне вернулся…
Ах какая неудача!
Я не знаю отчего,
но жилось совсем иначе
до рожденья моего.
Ледники вовсю катали
голубые валуны,
а по тундре топотали
волосатые слоны.
Пробирались тростниками
под покровом темноты
с неприятными клыками
здоровенные коты.
А какие были крылья
у летающих мышей!
Только морда крокодилья
и ни шерсти, ни ушей.
И наверное к ненастью
громко щёлкал поутру
экскаваторною пастью
трёхэтажный кенгуру.
Был один у всех обычай
от громад до мелюзги:
если хрумкаешь добычей,
то не пудри ей мозги!
Даже самый головастый
и хитрющий гавиал
не цитировал Блаватской
и на Бога не кивал.
Врубишь ящик - там горилла
про духовность говорит…
Уберите это рыло!
Я хочу в палеолит!
1995
Свеча горела на столе,
Подсвечник плавился.
На полу скомканном белье
Алело платьице…
Метались тени по стене
Крестообразные.
Вершилась жизнь на простыне
Такая разная…
Рвались снежинки в пустоту
Оконной форточки,
Был еле слышен перестук
Стекла и жёрдочки…
Огонь, дрожа как мотылёк,
Сражался с нечистью…
И упиралась в потолок
Дорога к вечности.
Одним узлом, рука в руке,
Узоры тенями
На озаренном потолке -
Судьбы сплетения…
Как скрип не смазанных колес -
Мороз за окнами.
И восхитительно - вразнос -
Плясали локоны…
Рассвет искрился и белел
Всегда не прошено…
Свеча горела на столе
Всю зиму прошлую.
Фитиль свечи во тьму пророс,
Да только полымем -
Всю эту зиму плакал воск
На доски голые…
Хлестнет, завывая, вожжа -
Небесная зыбь ненасытна.
Её не избыть, поспешав.
С неё без потери не спрыгнуть.
…
Для битвы рутинной со злом
На краешке самом вселенной
Из красных - крепчайших основ
И мыслей, воистину, смелых
Всего-то - простой человек -
Свеча безответная божья.
Для жизни - не полный ей век,
На смерть - бесконечность острожья.
Он здесь - не умеющий жить,
Легко, как расписано в песне,
В пространстве, не смеренном, лжи,
В кипучей изменчивой бездне.
Он здесь - не замечен никем,
Он к боли привычен с рожденья,
Он к ней, говорят, прикипел
Для будущих, будто, сражений.
На крепость хребетную суть
Проверит и ветер и время…
Он здесь - где-нибудь, как-нибудь…
Не понят, не принят, осмеян!..
Оставь меня в покое. Я - дурак.
Дай просто жить и жить, не размышляя,
Что мир- дерьмо, и все про это знают,
Лишь я, дурак, не ведаю никак.
Свези меня в деревню дураков.
Ну сколько наберется нас по миру,
Не по-миру пойдем, и не в квартиру,
А вот сюда, под свой дурацкий кров.
Позволь мне жить в спокойной простоте.
Даруй немного времени, пространства,
Чтоб каждый день, с завидным постоянством,
Всходило солнце в дивной красоте.
Позволь смеяться, видя дурака,
Махать рукой, и поспешать навстречу.
И ты, конечно, будешь им замечен,
И он рукой махнет издалека.
За пазухою камня точно нет.
Мы будем вместе от души трудиться.
И с радостью на дурочках жениться,
И милых дурачков плодить на свет
Ведь просто жить - отличное житье,
Под небом синим или черно-звездным,
И просто жить- о, никогда не поздно.
Оставь же нас в покое, ё- моё!
Оставь меня в покое. Будет час-
Позволь прилечь мне на закат глазами.
И как простится солнце с небесами -
Позволь закрыть глаза в последний раз.
И шли, и пели, и топили печь,
И кровь пускали, и детей растили,
И засоряли сорняками речь,
И ставили табличку на могиле,
И плакали, и пили, и росли,
И тяжко просыпались спозаранку,
И верили, что лучшее - вдали,
И покупали серую буханку.
И снова шли, и разбивали сад,
И не умели приходить на помощь,
И жили наутёк, и невпопад,
И поперёк, и насмерть, и наотмашь.
И падали, и знали наперёд,
Переполняясь ужасом и светом,
Что если кто устанет и умрёт,
То шествие не кончится на этом.
Не прогоняйте в себе ребенка,
Который плачет от боли громко,
Который очень смеется звонко,
И любит искренне помечтать.
Прогнав его не вернете больше,
И больно будет в два раза дольше,
И где-то в Ницце, а может в Польше,
Уже, возможно, не побывать.
Уже, возможно, не посмеяться,
Так до утра не кружиться в танце,
И в юном духе пригрея старца,
Уже не жить, а существовать.