Какая это благодать!
Я вспоминаю, ночью летней
Так сладко было засыпать
Под говор в комнате соседней.
Там люди с нашего двора,
У каждого свой странный гонор.
Мир, непонятный мне с утра,
Сливается в понятный говор.
Днем распадется этот круг
На окрики и дребезжанье.
Но сладок ночью слитный звук,
Его струенье и журчанье.
То звякнут ложкой о стекло,
То хрустнут кожурой ореха…
И вновь обдаст меня тепло
Уюта, слаженности, смеха.
И от затылка до подошв,
Сквозь страхи детского закута,
Меня пронизывает дрожь,
Разумной слаженности чудо.
Я помню: надо не болеть
И отмечать свой рост украдкой,
И то, что долго мне взрослеть,
И то, что долго - тоже сладко.
Я постигаю с детских лет
Доверчивости обаянье,
Неведенья огромный свет,
Раскованность непониманья.
Да и теперь внезапно, вдруг
Я вздрогну от улыбки милой.
Но где защитный этот круг
Превосходящей взрослой силы?
Бесплодный, беспощадный свет
И перечень ошибок поздних…
Вот почему на свете нет
Детей, растеряннее взрослых.
1965
Мой монастырь - не в сводах камня,
Не на далеких островах, -
В устоях духа нерушимых,
В идее: жизнь земная - прах.
Мой монастырь - не в песнопеньях,
Не в облегчении молитв, -
В делах, где принцип справедливость,
В непониманьи смысла битв.
Мой монастырь - не в истязаньи
Бездушной плоти, - в грезе вширь,
В неверии в бессмертье ада
И в вере в Рай - мой монастырь.
Никто не звал.
Она пришла,
такая дерзкая, живая,
и протянула два крыла,
меня едва ли узнавая.
Мы с ней не виделись давно.
Мы разбежались не прощаясь.
Она вернулась все равно,
непринужденно улыбаясь.
Я отрекалась от нее,
и обходила стороною.
Но жизнь - она берет свое,
то голодом, а то - запоем.
Пришла незваная и вновь
хозяйкой села у порога.
-Зачем вернулась ты, любовь?
Ответила:
- Спроси у Бога.
Ищи юнца, не знавшего кольцо
от брачных уз - забавная сентенция.
По паспорту старушка, а лицо,
а тело… далеко не старушенция.
С колоды выпал розовый валет,
ну, может, и не выпал так лишь промельки:
любая прихоть и нет слова: «нет»,
утрёт вниманьем, как платочком, сопельки.
Стареющих, увы, так много дур,
готовых к взрыву чувств за ласку мнимую,
не смея затушить бикфордов шнур:
Ищи, мой мальчик, девочку любимую.
Сколько весит душа?
Что вмещается в ней? -
Каждый сделанный шаг,
Пепел прожитых дней,
От зари до зари
Мыслей замкнутый круг,
От крылатой любви -
Ворох перьев, да пух…
Как в большом рюкзаке -
Там и сахар, и соль,
В глубине, на замке
Стопудовая боль,
Равнодушья стена,
Да обиды стекло…
Глубина не видна,
А душе - тяжело.
Сколько весит душа? -
Разобраться нельзя,
Только жизнь, не спеша,
В ней вмещается вся.
Верят мужики упрямо,
Что под звуки нежных лир
Изменять горазды дамы…
Внешность, мнение и мир.
Остывший кофе,
Пёстрый пол,
Ночная тишина
И маленький, журнальный стол
У самого окна.
Вся моя жизнь,
Мои мечты
Здесь, в четырёх стенах.
Я всё бегу от суеты
И забываюсь в снах.
Из крана капает вода -
Однообразный звук.
Воспоминаний череда
Охватывает вдруг,
И ручка медленно скользит
По клеточкам листа.
Простая песня, как магнит
Ложится на уста.
Клубится дым от сигарет
И тает в вышине,
И в новых строчках рифмы нет,
Есть мысли о тебе.
За кругом круг,
За годом год,
Уходят без следа.
Но я-то знаю, что взойдёт,
Взойдёт моя звезда.
Как пламя вспыхну в небесах,
Те дни не далеки.
Не потому ль мои глаза
Блестят, как огоньки.
Твое изумление или твое
Зияние гласных. Какая награда
За тающее бытие!
И сколько дыханья прозрачного дня,
И сколько высокого непониманья
Таится в тебе для меня.
Не осень, а голоса слабый испуг,
Сияние гласных в открытом эфире,
Что лед ускользнувший из рук…
1925
Ледяная метель заметает
Перекрёстки, бульвары, дома.
В популярном спектакле играет
Белокрылая прима - зима.
По погоде меняет событья.
Настроение прячет под грим.
Держит сотни серебряных нитей,
Сцены жизни привязаны к ним.
Вьюга вьётся, и музыка льётся.
Хороши кружева у кулис.
То актриса до слёз рассмеётся,
То от счастья заплачет на бис.
Все меняется - карта за картой,
Пьесы, роли, желанья и сны,
И растают в проталинах марта
Затяжные гастроли зимы.
дал Антон заданье
золотой рыбёшке, -
мол, себя изжарь ты,
и пошёл за ложкой.
Сто лет не суждено. А сколько? ОТЧЕ?!
Так чтоб поверил, так чтобы сбылось.
Может цыганка нагадает, напророчит.
Или кукушка накукует, на авось.
Неизгладимая шероховатость мыслей.
А что дано? Тем листьям на ветвях.
Что не упав в сентябрь, как укор повисли.
В залитых стужей, беспробудных январях.
Не долог век их, мне не по нутру.
Осознавать, что всё предастся тлену.
Они мертвы, но трепыхаясь на ветру.
Не падают, как будто ждут себе замену.
И мне не одолеть, сто лет немногим.
На этом свете, было дарено судьбой.
Но я иду! Покуда ходят мои ноги.
Торя дорогу, тем, кто вслед за мной…
Коридор и окно. Тишь.
Силуэт человека черн.
Погружается город в ром,
Растворяя дневную гарь.
Обвивает густая марь
И дорогу, и серый дом,
И луны одинокий челн,
Но скребет по углам мышь.
И стучит у виска кровь,
Превращая шаги в звон.
Поднимает метель вой,
Тишина переходит в крик.
В бесконечность - ночной миг.
Звуки ночи- в густой рой,
Проникает сквозь стены стон
И обрывки чужих снов.
Капкан для волка, мышеловка для мыши.
А трон, как водится, для царя.
Не ломлюсь туда. Куда рылом не вышел.
Да не шибко то и зовут меня.
Богу богово, так заведено было. Испокон.
У живущих, на небе и на земле.
Но не смертельно, если в доме нет икон.
Лишь бы хлеб был да соль на столе.
Не хочу господином быть, не хочу рабом.
Ни властвовать, ни подвластным.
Лишь бы тёплым и светлым, был мой дом.
Я в таком, не стану несчастным.
Не ломлюсь туда, где что ни день, то пир.
Нынче голод во мне другой.
Кровь из вены у рифмы сосать, как вампир.
По бумаге пером, выводить рукой.
Небу солнце днём, а ночью луну. Как закон.
Ряд калашный, не для рыл свиных.
У иных песня весёлая, как мучительный стон.
А другой и слёзы, оденет в стих…
Февраль беспощаден для тех, кто не верит в весну.
Кто выдумал сказки, о зимах непреодолимых.
Кто день свой прожив, беззаботно уходит ко сну.
Не вспомнив, ни вслух, ни в душе, даже имя любимых.
И если им лёд, подскользнувшись упасть, и не боле.
То мне, превращённая в камень морозом вода.
Как сердце заплачет, от сладкой мучительной боли.
Лишь март словно струны, заденет теплом провода.
Семнадцать тебе, или семьдесят, это не важно.
Февраль будет дуть и метелить, ночами вползая во сны.
Но выйдя из комы, обманутый вздрогнет однажды.
Увидев в окне, синевой озарённое, небо весны.
Я выйду из дома, ничто не удержит, под вечер.
Хоть близко, хоть вдаль, за капелью себя понесу.
Бессонный, свободный, не верящий в зимы. Беспечен.
Февраль беспощаден для тех, кто не верит в весну.
Апельсиновою долькой луны
Беспокойный разродился закат.
Вечер ввязывает в серые сны
Горьковато голубой аромат.
Догорающий сомнения мост.
Ежевично-фиолетовый след.
Желтовато-млечной россыпи звёзд
Завороженный мерцающий свет.
Истеричный пересверк у двора
Косоглазых фонарей на углу.
Любопытные лучи до утра
Месят матовую мрачную мглу.
Неуклюжий блик упал на карниз.
Отогрев в пушистом облачке рог,
Покатилась долька лунная вниз.
Разгулялся озорник-ветерок,
Снежной крупкой застучал по стеклу,
Торопливо-суетлив, легкокрыл,
Утомлённую полночную мглу
Фантазийным покрывалом накрыл.
Холодеющей цепочкой следы.
Целлофановые лужицы в ряд.
Чисто-белым на осколках беды
Шьётся счастью подвенечный наряд.
Щурит в небе утро солнечный глаз.
Эхом звёздным рассыпается тьма.
Юный день встаёт земле напоказ.
Ясной зорькой улыбнулась зима.
Copyright: Клавдия Семеновна, 2018
Свидетельство о публикации 118020110821