Ты не пришел - от этого было грустно,
ты не придешь - от этого будет больно,
что-то внутри сломавшись, скорлупкой хрустнет,
узкое горло станет ушком игольным,
выдох не выйдет, останется в диафрагме,
станет зажатым легкими стук мотора.
Знаешь ведь, если выдохнуть - это ранит,
будто в грудину клюнул голодный ворон.
Слово скребет гортань острием графитным -
будет хотеться глупо спросить о чем-то,
каждый вопрос, тоской по тебе пропитан,
будет не_задан, молчанием обреченный
на не_ответ, на сотню надежд бесплотных
о возвращении в наши с тобой глубины,
где забывает свой человечий облик
мальчик, опять проснувшийся не любимым.
Ты, как всегда, обходишься без прелюдий
и разрываешь целое на два алых.
Смысл говорить о том, что когда-то будет
в том, что оно уже для меня настало.
Вот скажи мне, мой горький мальчик, смола и мокко,
что изменится, если завтра я вдруг умолкну?
Если я перестану самкой степного волка
приносить тебе стихи как своих волчат?
Снова будешь переламывать как двустволку,
заряжать собой, подшипники да иголки.
Это алко моё и нарко, и дыбом холка
если выстрелом доводится прозвучать.
Потому что тебя лишь так удается трогать -
этой тысячей слов в моей черепной коробке.
Если сравнивать это с родами - это роды.
Я вынашиваю семя твое - тротил.
И бывает оно настолько во мне беснуется,
что дворнягой скуля, щениться бегу на улицу;
и колонну идущих нах возглавляет Пулитцер.
Я пишу их из невозможности прекратить.
От тебя мне, мой мальчик, ломки и лихорадки,
от тебя, кокаиновый, только стихов тетрадки.
Я веду их - добычу, с гордостью конокрадки,
и несу их в зубах, молочно-слепых щенят.
Я шагаю туда, где черти все ноги сломят,
проникать сквозь заслон кевларовый, слой за слоем.
Что до правил или условий - да нет условий,
если мается слово, тоненький нерв щемя.
Прихожу босоногой девкой, без зла и спеси,
надеваю тебе на палец из сердца перстень.
Ты не носишь перстней рубиновых? Да и хер с ним,
лишь бы ты в мою спину вжался кольцом из лап.
И тогда я начну в тебе расплавляться заживо.
Ты как солнце зимой, желанно и так оранжево,
что умеешь мне шкуру ласково размораживать.
И волчата родятся рыжими от тепла.
Первый раз попрошу - не выключай их сразу же,
эту сотню своих горячих стоваттных ламп.
Меряют часы тик так,
Все что так, и что не так.
Что любовь, а что беда,
Отмеряют нам года.
И другим не объяснить,
Что хотим мы просто жить.
Что обмануты судьбою,
Были мы всегда с тобою.
Но любви обман претит.
Кто любить нам запретит?
(t.g)
Я конечно вернусь
Корабли постоят и ложатся на курс,
Но они возвращаются сквозь непогоду.
Не пройдет и полгода, и я появлюсь,
Чтобы снова уйти на полгода.
Возвращаются все, кроме лучших друзей,
Кроме самых любимых и преданных женщин.
Возвращаются все, кроме тех, кто нужней.
Я не верю судьбе, а себе - еще меньше.
Но мне хочется верить, что это не так,
Что сжигать корабли скоро выйдет их моды.
Я, конечно, вернусь весь в друзьях и мечтах,
Я, конечно, спою - не пройдет и полгода.
А мне бы в церковь - на два голоса молиться.
Сухие образа расплавить в лица.
Слезою - по щеке её скатиться.
А после - долго, влажно, с криком, - сниться.
Так сниться, чтоб дрожали окончания
Всех сказанных ей слов, забытых ранее. И на её кострах считать свои рассветы.
Поджечь весь мир её же сигаретой.
В её зиме спокойно греть ненужным летом…
Под одеялом, обессиленно-раздетым… И на её губах оставить привкус яда,
Чтоб год спустя орала в агонии: «Не надо!»
Только сегодня мою церковь строят рядом.
И рядом - ад - под пальцами и взглядом
****
Как дыхание твое горячо,
Голова ложится мне на плечо.
Засыпаешь ты, тихонько сопя.
Я легонько обнимаю тебя.
Я лежу, пошевелится боюсь,
На лице твоем улыбка, не грусть.
Проведенных порознь дней нам не счесть.
Но сейчас я знаю, счастье ты есть.
Я к твоим прижмусь сейчас волосам,
И подступят слезы счастья к глазам.
Не заметно я смахну их рукой,
Я так счастлив засыпая с тобой.
Мое счастье, сладко спи - засыпай.
Ты любовь моя.
Ты радость.
Ты рай.
(t.g)
Я только малость объясню в стихе -
На всё я не имею полномочий…
Я был зачат, как нужно, во грехе -
В поту и в нервах первой брачной ночи.
Я знал, что, отрываясь от земли,
Чем выше мы, тем жёстче и суровей;
Я шёл спокойно - прямо в короли
И вёл себя наследным принцем крови.
Я знал - всё будет так, как я хочу.
Я не бывал внакладе и в уроне.
Мои друзья по школе и мечу
Служили мне, как их отцы - короне.
Не думал я над тем, что говорю,
И с лёгкостью слова бросал на ветер.
Мне верили и так, как главарю,
Все высокопоставленные дети.
Пугались нас ночные сторожа,
Как оспою, болело время нами.
Я спал на кожах, мясо ел с ножа
И злую лошадь мучил стременами.
Я знал - мне будет сказано: «Царуй!» -
Клеймо на лбу мне рок с рожденья выжег.
И я пьянел среди чеканных сбруй,
Был терпелив к насилью слов и книжек.
Я улыбаться мог одним лишь ртом,
А тайный взгляд, когда он зол и горек,
Умел скрывать, воспитанный шутом.
Шут мёртв теперь: «Аминь!» Бедняга Йорик!..
Но отказался я от дележа
Наград, добычи, славы, привилегий:
Вдруг стало жаль мне мёртвого пажа,
Я объезжал зелёные побеги…
Я позабыл охотничий азарт,
Возненавидел и борзых и гончих,
Я от подранка гнал коня назад
И плетью бил загонщиков и ловчих.
Я видел - наши игры с каждым днём
Всё больше походили на бесчинства.
В проточных водах по ночам, тайком
Я отмывался от дневного свинства.
Я прозревал, глупея с каждым днём,
Я прозевал домашние интриги.
Не нравился мне век и люди в нём
Не нравились. И я зарылся в книги.
Мой мозг, до знаний жадный как паук,
Всё постигал: недвижность и движенье, -
Но толка нет от мыслей и наук,
Когда повсюду - им опроверженье.
С друзьями детства перетёрлась нить.
Нить Ариадны оказалась схемой.
Я бился над словами - «быть, не быть»,
Как над неразрешимою дилеммой.
Но вечно, вечно плещет море бед,
В него мы стрелы мечем - в сито просо,
Отсеивая призрачный ответ
От вычурного этого вопроса.
Зов предков слыша сквозь затихший гул,
Пошёл на зов, - сомненья крались с тылу,
Груз тяжких дум наверх меня тянул,
А крылья плоти вниз влекли, в могилу.
В непрочный сплав меня спаяли дни -
Едва застыв, он начал расползаться.
Я пролил кровь, как все. И, как они,
Я не сумел от мести отказаться.
А мой подъём пред смертью есть провал.
Офелия! Я тленья не приемлю.
Но я себя убийством уравнял
С тем, с кем я лёг в одну и ту же землю.
Я Гамлет, я насилье презирал,
Я наплевал на Датскую корону, -
Но в их глазах - за трон я глотку рвал
И убивал соперника по трону.
А гениальный всплеск похож на бред,
В рожденье смерть проглядывает косо.
А мы всё ставим каверзный ответ
И не находим нужного вопроса.
Общаюсь с тишиной я,
Боюсь глаза поднять,
Про самое смешное
Стараюсь вспоминать.
Врачи чуть-чуть поахали:
- Как? Залпом? Восемьсот?..
От смеха ли, от страха ли,
Всего меня трясёт.
Теперь я - капля в море,
Я - кадр в немом кино,
И двери на запоре,
А всё-таки - смешно.
Воспоминанья кружатся,
Как комариный рой,
А мне смешно до ужаса,
Мой ужас - геморрой.
Виденья всё теснее,
Страшат величиной:
То с нею я, то - с нею.
Смешно, иначе - ной.
Не сплю - здоровье бычее, -
Витаю там и тут,
Смеюсь до неприличия
И жду - сейчас войдут.
Халат закончил опись
И взвился - бел, крылат.
- Да что же вы смеетесь? -
Спросил меня халат.
Но ухмыляюсь грязно я
И - с маху на кровать:
- Природа смеха - разная,
Мою вам не понять.
Жизнь - алфавит, я - где-то
Уже в «цэ», «че», «ша», «ще»,
Уйду я в это лето
В малиновом плаще.
Попридержусь рукою я
[Чуть-чуть] за букву «я»,
В конце побеспокою я, -
Сжимаю руку я.
Со мной смеются складки
В малиновом плаще.
С покойных взятки гладки…
- Смеялся я - вообще!
Смешно мне в голом виде лить
На голого ушат.
А если вы обиделись,
То я не виноват.
Палата - не помеха,
Похмелье - ерунда!
И было мне до смеха
Везде, на всё, всегда.
Часы тихонько тикали,
Сюсюкали - «сю, сю…»
Вы втихаря хихикали,
А я давно - вовсю.
За окном как всегда… Снег -
Не растаявшая вода,
Это Время замедлило… Бег,
И, быть может, уже навсегда…
* * *
У Судьбы не прошу ничего -
Все свое Я уже получил…
Только что-то в груди… Отчего?
Знать. не все Я Счета оплатил…
* * *
Ты меня не ищи… Снег
Залетает в Твои глаза.
Средь ресниц и Твоих век
Упаду и снежинкой Я.
* * *
Ты моргнешь - улыбнусь Тебе,
И дождинкой уже по губам,
Промелькну Я в Твоей Судьбе…
И отдам Я себя… Богам.
Желаю оптимизма, Любви и магнетизма! Здоровой быть, красивой, Всегда такой же милой, Влюбленной и любимой, Улыбчивой, счастливой!!!
Таня, Танечка, Танюшка,
Разреши тебя поздравить!
Пусть не будет в жизни скучно,
Пусть невзгоды не пугают!
Пусть уютно будет в доме,
Счастье сердце согревает,
Пусть тебе твоя Святая
Жить и верить помогает!
Человек тридевятую вечность сидел над женою,
Положив на живот ей ладонь - как огромное ухо.
Где-то плакала птица - сквозь ветер и дождь за стеною,
Долгожданный - в жене - кто-то третий ворочался глухо.
Тридевятую вечность не сохла и липла рубаха.
Нет, не трус он, не трус… В одиночку ходил на медведя.
Но большой - в пол-избы, как ребёнок, заплакал от страха,
Оттого, что никто не поможет, никто не приедет.
Не стонала жена. Виновато ему улыбалась.
А в ночи - затмевала Голгофу стенаньями птица.
И хотелось кричать и метаться. Порою казалось -
Это плачет ребёнок, который не может родиться.
О, как птица страдала! И боль отзывалась тупая,
Распирая виски, загибаясь в вопрос без ответа,
И качалась в бессоннице лампочка полуслепая,
И секла по глазам утомлёнными розгами света.
Он рванулся во двор - остудить раскалённые вопли,
По дороге ружьё заграбастал в огромную руку
И - пальнул в темноту. И - рыдания птицы замолкли…
Он отлично стрелял. И навскидку, и даже по звуку.
Но застреленный плач возродился - в жилище угрюмом,
За окошком жена омывала ребёнка над тазом…
Опершись на ружьё, он стоял и покачивал думу…
То жалел, что убил… То пугался: а если б промазал?
Ну, а пока мы в жизни смысл искали,
Нас дождь баюкал и лучи ласкали,
Нас ветерок весенний обвевал,
И зяблик во всё горло распевал,
Как будто вопрошал из гущи сада:
«Не понимаю, что ещё вам надо?»
Тучи пыли стелются по выжженной степи
Пыль вздымают ноги и копыта,
Рев верблюдов, ржанье, стоны пленных на цепи, -
Войско возвращается в Гиран.
Взят Герат, Азербайджан, Хорезм и Сеистан,
Войско Золотой Орды разбито.
Баязет пленен в Османе, разорен Иран,
Покорил пол-мира Тамерлан.
Беркуты, вороны кружатся в кровью залитых степях,
Всюду пылают и рушатся храмы, дворцы в крепостях.
Под знаменами Единого, за богатствами земли
Армии непобедимого Тамерлана шли…
Покорив Орду, пожег ряд русских городов,
Уходя с добычей восвояси,
Сам не ведая он сдернул тягостный покров
Тени ига со страны славян.
Башни Исфахана из отрубленных голов,
Тысячи закопанных в Сивасе.
За измену ты обрек на смерть своих врагов;
Страшен гнев твой, грозный Тамерлан!
Беркуты, вороны кружатся в кровью залитых степях,
Всюду пылают и рушаться храмы, дворцы в крепостях.
Под знаменами Единого, за богатствами земли
Армии непобедимого Тамерлана шли…
Грохот взрывов, содрагание,
Сотрясение земли.
Вспышки света, скрежетание;
Потонул каньон в пыли.
Режет, долбит, рвет и колет,
Словно жуткий катаклизм;
В глубину земли уходит,
В грунт вгрызаясь механизм.
Жаркий луч ползет по скалам,
Растекается гранит,
Отливающий металлом,
Робот режет монолит.
Режет каменные блоки
«Словно масло нож» фреза;
Робот-это руки, ноги,
Звездолетчика глаза.