Человек тридевятую вечность сидел над женою,
Положив на живот ей ладонь - как огромное ухо.
Где-то плакала птица - сквозь ветер и дождь за стеною,
Долгожданный - в жене - кто-то третий ворочался глухо.
Тридевятую вечность не сохла и липла рубаха.
Нет, не трус он, не трус… В одиночку ходил на медведя.
Но большой - в пол-избы, как ребёнок, заплакал от страха,
Оттого, что никто не поможет, никто не приедет.

Не стонала жена. Виновато ему улыбалась.
А в ночи - затмевала Голгофу стенаньями птица.
И хотелось кричать и метаться. Порою казалось -
Это плачет ребёнок, который не может родиться.

О, как птица страдала! И боль отзывалась тупая,
Распирая виски, загибаясь в вопрос без ответа,
И качалась в бессоннице лампочка полуслепая,
И секла по глазам утомлёнными розгами света.

Он рванулся во двор - остудить раскалённые вопли,
По дороге ружьё заграбастал в огромную руку
И - пальнул в темноту. И - рыдания птицы замолкли…
Он отлично стрелял. И навскидку, и даже по звуку.

Но застреленный плач возродился - в жилище угрюмом,
За окошком жена омывала ребёнка над тазом…
Опершись на ружьё, он стоял и покачивал думу…
То жалел, что убил… То пугался: а если б промазал?