Влечет к добру и красоте.
Все очень жалки в нищете.
Из темноты стремимся к свету,
А от зимы к теплу и лету.
Жалко жаб, жующих жижу,
Жалко жужелиц жужжащих,
Жалко жёлтых желтобрюхов,
Журавлей жестоких жалко.
Жалко жаворонков жутких,
Жерлиц, жалобно жеманных,
Жалко жгучих живоглотов,
Женихов живучих жалко.
Жалко жилистых жирафов,
Жеребят, жратвой живущих,
Жалко жирных жириновских,
Жалко женщин жадно ждущих …
Жалко Жмеринку, Житомир,
Журналюг, желудком жидких.
Жалко жниц живородящих,
Живописцев желчных жалко.
Жалко жуликов желтушных,
Жемчуг жаждущих жандармов,
Жертву жалящих животных,
Жаль Живаго-жизнелюба…
Сделай музыку из ветра,
сшей ковер из хрусталя,
и попробуй незаметно
отключить режим нуля.
Переправь ходы и входы
на дорогу в никуда,
на предчувствие свободы
и обманчивость труда,
на дворец из перламутра,
и безнравственный апрель…
…Ночь проходит.
И под утро
только мятая постель…
Куда, зачем и почему старик всё брёл сквозь снега замять,
Не видя ничего вокруг, всецело погружаясь в память…
И в старом парке на скамью присел, как - будто было лето.
Другим невидимым теплом была душа его согрета…
Безлюден и заснежен парк, давно не чищена дорога,
Лишь отпечатки птичьих лап виднелись всюду на сугробах.
В каком-то странном забытьи, он сделал шаг в былое время,
Там все ещё ждала Она в конце заснеженной аллеи…
…Она манила за собой, звала в заоблачные дали…
И васильки в Её венке ему головками кивали…
Волос весенний аромат почудился в морозном ветре…
Вдруг белый цвет в его глазах распался в разноцветном спектре:
Ковёр из ярких лепестков и шёлк волос старик увидел…
Всё, что забыть всегда хотел… в своей незначимой обиде.
И осознание пришло, что он прожил, не зная счастья…
У края жизненной межи, у ревности слепой во власти…
Но не поправить, не вернуть. Ошибки юности - фатальны.
В душе, как свежие, саднят незаживающие раны…
…
Спешили люди поутру… Кто по делам, кто на пробежку…
«Наверно, пьяный» - пробурчал прохожий, затая усмешку…
А снег, по - прежнему, летел, не таял на щеках, ресницах…
В глазах застыл последний сон, который лишь однажды снится.
Перед следами вожака нередко видели некрупный след,
Порой он был, наоборот, немного сзади стаи,
Но непонятного и не порядка в этом вовсе нет,
Причину такой странности ковбои просто объясняли-
Волчице Бланке то позволено, что для других запрет.
Услышав это, Томпсона как будто осенила мысль-
«Такую слабость Лобо для его поимки я использую».
Решил он Бланку способом испытанным в ловушку заманить
И ей он голову коровы хитро в сторону подбросил,
Так смог волчицу заживо поймать, затем убить.
Погибла Бланка, автор с содроганием об этом вспоминал,
Впервые он увидел, что бывают волки так красивы,
Её густая шерсть так идеальна и бела…
А перед смертью издавала она вой протяжный и призывный,
С надеждою на помощь друга Лобо позвала.
И это был уже с отчаяньем последний зов…
А он услышал и тот час откликнулся издалека,
Ещё раз несколько он повторил свой вой,
Он не хотел её терять… всю ночь искал…
Охотники довольны-наконец то стае нанесён удар.
Продолжение следует
Мы - просто куклы, но… смотрите, нас одели,
И вот мы - жители витрин, салонов, залов.
Мы - манекены, молчаливые модели,
Мы - только копии с живых оригиналов.
Но - поставь в любую позу,
Положи да посади,
И сравненье в нашу пользу:
Манекены впереди!
Нам хоть Омск, хоть Ленинград,
Хоть пустыня Гоби, -
Мы не требуем зарплат,
Пенсий и надгробий.
Мы - манекены, мы - без крови и без кожи,
У нас есть головы, но с ватными мозгами.
И многим кажется - мы на людей похожи.
Но сходство внешнее, по счастью, между нами.
Мы выносливей, и где-то
Мы - надежней, в этом суть,
Элегантнее одеты
И приветливей чуть-чуть.
И на всех сидит наряд
В тютельку и в точку,
Мы стоим шеренгой в ряд
Локоть к локоточку.
Пред нами толпы суетятся и толкутся,
Под самым носом торг ведут, шуршат деньгами,
Но манекены никогда не продаются.
Они смеются бутафорскими зубами.
В нашем детстве нас любили
Без носов и без ушей, -
Нас детишки в ванне мыли
В виде кукол-голышей.
В детстве людям мы нужны,
Но, когда взрослеем,
Без одежды мы цены
Вовсе не имеем.
Зато мы многого себе не позволяем:
Прогулов, ругани и склок, болезней мнимых,
Спиртных напитков в перерыв не распиваем,
План не срываем и не пишем анонимок.
Мы спокойней суперменов -
Если где-нибудь горит,
В «01» из манекенов
Ни один не позвонит.
Не кричим и не бузим,
Даже не деремся.
Унеси весь магазин -
Мы не шелохнемся.
И наши спаянные дружбой коллективы
Почти не ведают ни спадов, ни накалов.
Жаль, допускают все же промахи и срывы
Плохие копии живых оригиналов.
Посмотрите на витрины:
На подбор - все, как один,
Настоящие мужчины,
Квинтэссенции мужчин -
На любой на вкус, на цвет,
На любой оттенок…
Да и женщин в мире нет
Лучше манекенок!
1972−1973
Бегают по лесу стаи зверей -
Не за добычей, не на водопой:
Денно и нощно они егерей
Ищут веселой толпой.
Звери, забыв вековечные страхи,
С твердою верой, что все по плечу,
Шкуры рванув на груди как рубахи,
Падают навзничь - бери не хочу!
Сколько их в кущах,
Сколько их в чащах -
Ревом ревущих,
Рыком рычащих,
Сколько бегущих,
Сколько лежащих -
В дебрях и кущах,
В рощах и чащах!
Рыбы пошли косяком против волн -
Черпай руками, иди по ним вброд!
Сколько желающих прямо на стол,
Сразу на блюдо - и в рот!
Рыба не мясо - она хладнокровней -
В сеть норовит, на крючок, в невода:
Рыбы погреться хотят на жаровне, -
Море по жабры, вода не вода!
Сколько их в кущах,
Сколько их в чащах -
Скопом плывущих,
Кишмя кишащих,
Друг друга жрущих,
Хищных и тощих -
В дебрях и кущах,
В чащах и рощах!
Птица на дробь устремляет полет -
Птица на выдумки стала хитра:
Чтобы им яблоки всунуть в живот,
Гуси не если с утра.
Сильная птица сама на охоте
Слабым собратьям кричит: «Сторонись!» -
Жизнь прекращает в зените, на взлете,
Даже без выстрела падая вниз.
Сколько их в кущах,
Сколько их в чащах -
Выстрела ждущих,
В силки летящих,
Сколько плывущих,
Сколько парящих
В дебрях и кущах,
В рощах и чащах!
Шубы не хочет пушнина носить -
Так и стремится в капкан и в загон, -
Чтобы людей приодеть, утеплить,
Рвется из кожи вон.
В ваши силки - призадумайтесь, люди! -
Прут добровольно в отменных мехах
Тысячи сот в иностранной валюте,
Тысячи тысячей в наших деньгах.
В рощах и чащах,
В дебрях и кущах
Сколько рычащих,
Сколько ревущих,
Сколько пасущихся,
Сколько кишащих
Мечущих, рвущихся,
Живородящих,
Серых, обычных,
В перьях нарядных,
Сколько их, хищных
И травоядных,
Шерстью линяющих,
Шкуру меняющих,
Блеющих, лающих,
Млекопитающих,
Сколько летящих,
Бегущих, ползущих,
Сколько непьющих
В рощах и кущах
И некурящих
В дебрях и чащах,
И пресмыкающихся,
И парящих,
И подчиненных,
И руководящих,
Вещих и вящих,
Рвущих и врущих -
В рощах и кущах,
В дебрях и чащах!
Шкуры - не порчены, рыба - живьем,
Мясо - без дроби - зубов не сломать, -
Ловко, продуманно, просто, с умом,
Мирно - зачем же стрелять!
Каждому егерю - белый передник!
В руки - таблички: «Не бей!», «Не губи!»
Все это вместе зовут - заповедник, -
Заповедь только одна: не убий!
Но сколько в рощах,
Дебрях и кущах -
И сторожащих,
И стерегущих,
И загоняющих,
В меру азартных,
Плохо стреляющих,
И предынфарктных,
Травящих, лающих,
Конных и пеших,
И отдыхающих
С внешностью леших,
Сколько их, знающих
И искушенных,
Не попадающих
В цель, разозленных,
Сколько дрожащих,
Портящих шкуры,
Сколько ловящих
На самодуры,
Сколько их, язвенных,
Сколько всеядных,
Сетью повязанных
И кровожадных,
Полных и тучных,
Тощих, ледящих -
В дебрях и кущах,
В рощах и чащах!
1972
Мы воспитаны в презреньи к воровству
И еще - к употребленью алкоголя,
В безразличьи к иностранному родству,
В поклоненьи ко всесилию контроля.
Вот - география,
А вот - органика,
У них там - мафия…
У нас - пока никак.
У нас - балет, у нас - заводы и икра,
У нас - прелестные курорты и надои,
Аэрофлот, Толстой, арбузы, танкера
И в бронзе отлитые разные герои.
Потом, позвольте-ка,
Ведь там - побоище,
У них - эротика…
У нас… не то еще!
На миллионы, миллиарды киловатт
В душе людей поднялись наши настроенья,
И каждый - скажем, китобой или домкрат -
Дает нам прибыль всесоюзного значенья.
Про них мы выпишем:
Больная психика,
У них там - хиппи же…
У нас - мерси пока.
Да что, товарищи, молчать про капитал,
Который Маркс еще клеймил в известной книге,
У них - напалм, а тут - банкет, а тут - накал
И незначительные личные интриги.
И Джони с Джимами
Всенаплевающе
Дымят машинами…
Тут нет пока еще.
Куда идем, чему завидуем подчас?
Свобода слова вся пропахла нафталином.
Я кончил все. Когда я говорил: «У нас» -
Имел себя в виду, а я - завмагазином.
Не надо нам уже
Всех тех, кто хаяли.
Я еду к бабушке -
Она в Израиле.
1972
Сколько великих выбыло!
Их выбивали нож и отрава.
Что же, на право выбора
Каждый имеет право.
1971
Если все - и спасенье в ноже,
И хирург с колпаком, -
Лучше, чтоб это было уже,
Чем сейчас и потом.
1971
Нет прохода и давно
В мире от нахалов, -
Мразь и серость пьют вино
Из чужих бокалов.
В виде тряпок видел их -
Грязных, невозможных,
В туалетах не мужских -
Противоположных.
1971
Неизвестно одной моей бедной мамане,
Что я с самого детства сижу,
Что держу я какую-то фигу в кармане
И вряд ли ее покажу.
1971
Я загадочен, как марсианин,
Я пугливый: чуть что - и дрожу.
Но фигу, что держу в кармане,
Не покажу!
1972
И сегодня, и намедни -
Только бредни, только бредни,
И третьего тоже дни
Снова бредни - все они.
1972
Сорняков, когда созреют, -
Всякий опасается.
Дураков никто не сеет -
Сами нарождаются.
1972
Старший сын появился в муках, больше суток рожала мать.
Престарелая повитуха стала охать и причитать:
Испугалась его уродства, криво вывернутых ступней.
Вышла мать за порог, и молча уронила младенца в снег.
«Будет лучше его оплакать.» - Только слышен под дверью вой.
Притащила кулёк собака. Развернули - а сын живой.
Что же делать с таким я буду? Как убогого воспитать?
Приложила к груди, сжав зубы, и отбросила на кровать.
Я не спрячу тебя от мужа, наказанье перетерплю,
Только знай, что ты мне не нужен, и что я тебя не люблю.
Через год родила полегче, сына - ангела в серебре.
А увечный растёт за печкой, и с собаками во дворе.
Непригожий, чужой, но крепнет, вся одежда ему мала.
Будто сила какая сверху хвать за шкирку - и повела.
Изучает язык звериный, имена неприметных трав,
Как железный цветок в грудине наживую куёт свой нрав.
Вырос лекарем деревенским, все болезни связал в узлы.
А у младшего в сердце мерзость, и досужие мысли - злы.
Сам он мало к чему пригоден - к разгильдяйству да болтовне;
Мамке тычется в юбку, ноет: «Почему всё ему, не мне?»
Ты не плачь, признавая слабость, лучше снова себе солги.
Мать готовит начинку - сладость и отраву - на пироги.
Старший брат, завершив работу, приготовился лечь поспать -
Младший в дверь что есть сил колотит, и кричит - умирает мать!
Вышли оба. Луна по шерсти серебрит собачьи тела.
Колдовство твоё, - младший шепчет - пережить она не смогла.
Ну, а сам отстаёт, заводит руку с резвым ножом назад.
Старший взгляда с него не сводит - узнаю твою душу, брат!
Оправдаться тем, верно, хочешь, что я встал на твоём пути?
Что ж, убить меня вправду проще,
чем превзойти.
Страшней всего - живой разламывать мир,
еще улыбается, но в целом затерт до дыр:
чужие вещи, разбросаны там и сям,
совместное насыпанье еды котам,
просмотры фильмов совместные без конца
и бритва рядом с кремчиком для лица.
На фоне этого все расставанья с людьми -
такая мелочь, господи, черт возьми.
Имя - пробел. Так было и так не стало.
В недрах асфальта уже затихают волны.
Ты убеждаешь себя, что ты весишь мало.
Я проверяла. Мне кажется, весишь тонны.
Две крайности-порок и добродетель-
Скучны до одури, как и любой предел
Себя посадишь в клетку жёстких рамок
Не сможешь выбраться, как не был бы ты смел
Сам понимаешь то, что много упускаешь,
Но не комфортно изменяться. или-лень
Каким-то страхам вечно потакаешь
И мысли вечером-Прошёл пустейший день.
А ведь желание-пожить «на грани фола»,
Себя стараясь удержать на «лезвии ножа»
Не впасть в «чернуху», но не стать и балаболом
С покоем всё воспринимать, за всё-благодаря.
А я смотрю на маму и сердце плачет. Уже не ходит, не кричит, и все лежит-лежит. Болеет да и возрастом все старше. И даже если боль-молчит, молчит. И я пишу слеза вдруг покатила. Ну ладно не на комп, а то б не дописал. Болеет мама: уже три года как ее свалило. И я жалею что тогда не настоял. Хотя не знаю: мама с той породы. Коли болит, то держит все в себе. И даже будучи больна она невзгоды. Преодолеет на последнем издыхании. Ах*мама-мама, на душе лишь слезы. Я вижу на глазах уходишь ты. И я не в силах повернуть назад все годы. Чтобы тебе увидеть настуление весны. Ах*мама-мама…
Когда вам близкий человек соврет,
Душа от этого, конечно, не умрет.
Но вот вопрос идет из века в век:
А если врет, он близкий человек?