Ты в силы собственные верь, не то, не сосчитать потерь!
Прими как данность: я тебя люблю.
Прими как постулат, как аксиому.
Небрежно прислонившись к февралю,
могу соврать, нелю’бому - любо’му,
но не тебе.
Безверие сродни
направленному в сердце револьверу.
Пожалуйста,
спаси и сохрани
мою в тебя надломленную веру.
В гранитно - мраморном тумане,
Летят поземкою ветра,
А на дороге тьмой забита,
Лежит разбитая душа.
Когда она пришла на землю,
Собралось множество «умов»
И загоняли Божью радость,
В темницу жестких кандалов.
Она металась, свет искала,
Но столько лет шипенье змей,
И крыс облезлых, недостойных,
Толкало в царствие теней.
Вот два красивых аргамака,
Копытом землю рвут с утра,
А, где - то там, за горизонтом,
Набатом бьют колокола.
Холодный всадник, черный конь,
В глазах эпох застывший слой,
Копье нацеленно на день,
И мечется шальная тень.
Вот Вельзевул готов забрать,
С души той Божью благодать,
Но архистратиг Михаил,
Мечом канал перерубил.
Душа ушла, через запреты,
Каких - то догм, канонов, норм,
И задышала чистым ветром,
Что ей был дан спокон веков.
Сибирь
Copyright: Екатерина Комарова 2, 2013
Свидетельство о публикации 113 021 303 206
Я тоже хочу жить за себя, не за кого-то. Придумать себе офигенный смысл жизни и верить в него по собственному желанию. Пока я верю в то, что есть сейчас. В пространство, ощущение, в котором нахожусь на данный момент. Каждое утро открываю окно и заполняю себя новым днем. Таким, какой он есть.
О замечательном иконописце
Григории Журавлёве -
безруком и безногом художнике
из села Утевка Самарской губернии
В полутемной избе у Марии солдатки
После долгих мучений и горьких тревог
Появился на свет горемыка несладкий -
Богом данный мальчишка, без рук и без ног.
Его дядька, Якимка, ворчал непрестанно:
«Ну, куда он сгодится, лишь брюхо да рот?!
Разве что отдадим его, Марья, цыганам,
Чтоб на ярмарках мог удивлять он народ».
Все ж, ребенка-калеку они окрестили
И по святцам Григорием нарекли.
И сказал тогда дядьке священник Василий:
«Береги его, он тебя будет кормить»
Засмеялся Якимка, услышав такое,
И за шутку слова эти он посчитал.
Всё ж, колясочку низенькую с изголовьем
Для кормильца сработал. А тот подрастал.
Вызывал он не жалость к себе - удивленье,
Прутик в зубы воткнув, рисовал на песке,
Ловко так получалось - одно загляденье
И не скажешь, что прутик держал не в руке
Брат с сестрой за собой его всюду возили,
Дьякон грамоте в курной избе обучал.
Он, зубами держа карандаш, что есть силы,
«Буки, веди, глаголь» на бумаге писал.
С первых дней его участью было страданье,
Но оно не смогло свет души погасить.
Часто в храме сидел он в немом созерцанье
Средь икон и учился прощать и любить.
В его немощи Божия сила явилась:
Дан Григорию свыше талант рисовать.
Он без рук и без ног все науки осилил,
Чтоб своими иконами мир удивлять.
Никогда не роптал, рисовал непрестанно,
Хоть от кисти сводило пораненный рот.
И сподобил Господь роспись сделать для храма -
Лебединую песню и жизни итог.
Где ты, Ангел мой - хранитель?
Шибко грех терзает душу.
Загляни в мою обитель -
Свет любви почти потушен.
Может, я тебя лишился,
Впав по лености в забвенье?
Может, ты со мной простился
И другим несёшь спасенье?
Ныне сердце бьёт тревогу
И тебя зовёт, страдая.
Сердце просится в дорогу -
От греха - в объятья рая.
Стань ко мне, мой Ангел, ближе,
Чтоб скорее жизнь исправить.
…В тишине молитвы слышу:
«Я ли мог тебя оставить?!»
Суд Господень идёт из того,
Что человек совершил.
От каждого по Любви его
И каждому - по Любви
Темно! Сижу, смотрю в окно и вижу,
Что там сплошная пелена…
Позёмка по дороге вьюжит,
Снежинки вьются в свете фонаря…
Опять зима… Опять сугробы…
Работы дворникам вдвойне.
И люди там бегут по снегу,
Собой довольные вполне!
Смотрю в окно и удивляюсь,
Что мне надо? Что не так?
Снежок, мороз… и белый глянец
Покрыл тропинки и дома.
В душе мороз почти под тридцать,
Пустыня снежная внутри…
Пора уже остановиться!
Растаять! Март спешит ко мне…
На сердце он растопит льдины,
Сломает этот странный лёд!
Любовь взрастёт ростком несмелым…
Подснежник счастья прорастёт…
Такой он тоненький, несмелый…
Кто веру в жизнь в нём укрепит?
Весна, надежда? Где ты, милый?..
Снежинка лишь в окно стучит…
Марку Ниловичу недавно исполнилось пятьдесят. В московской больнице, где он работал хирургом, его звали Марк Нилыч. В других падежах склоняли только отчество, говорили: спроси у Марк Нилыча, пойди к Марк Нилычу, оперировать с Марк Нилычем … Так было удобнее, да и знали Марка Нилыча здесь давно.
Отметили его серебряный юбилей на работе, а вслед за ним и пятидесятилетие отпраздновали. Любили его медсёстры, студенты и коллеги. Для всех у него находилось юморное словечко, шутка, прибаутка. Всё у него складывалось: хирургом был хорошим, пользовался уважением больных, в семье - благополучие.
Друзей на работе, правда, у Марка Нилыча не было. То ли сам он к дружбе не тянулся, то ли с ним не сближались, неясно. Только замечали за ним некоторую самовлюблённость. Он любил поважничать, считая себя чуть ли не Богом, Творцом. Так верил в свои возможности, знания и опыт.
«Мы даём людям жизнь!» - любил он говорить о врачах, к которым, в первую очередь, причислял себя, сердечного хирурга.
Два юбилея, следующих один за другим, принесли Марку Нилычу почётные грамоты, памятные знаки, награды и подарки от коллектива, одним словом, признание и ещё раз признание его заслуг. Он чувствовал себя окрылённым, в расцвете лет, сил и творческого энтузиазма.
Проведя отпуск на черноморском курорте после отшумевших юбилеев, он торопился в Москву, в свою ставшую родной, больницу, к коллективу, где его чествовали и ценили, к студентам, которые искали его совета и, наконец, к больным, всегда ему благодарным и обязанным.
Придя на работу, Марк Нилыч перед обходом просматривал истории болезней. В его отделение поступил шестилетний мальчик с больным сердцем, направленный из провинции на обследование. Ему требовалась операция, чтобы узнать, насколько серьёзны повреждения мышц сердца, сосудов и аорты.
В сопровождении коллег и студентов Марк Нилыч вошёл в палату и остановился у постели маленького больного. Держа в руках историю болезни Павлика, он важно просматривал страницы и, оторвавшись от них, серьёзно, как к взрослому, обратился к мальчику:
- Завтра утром ты будешь спать, а я сделаю тебе операцию, посмотрю твоё сердце и …
Тут Павлик перебил доктора:
- И найдёте там Боженьку.
Марк Нилыч томно поднял глаза вверх и продолжил:
- Я посмотрю твоё сердце и увижу, какие повреждения там …
- Но, когда вы увидите сердце, вы найдёте там Бога? - спросил мальчик.
Марк Нилыч с укором посмотрел на родителей, которые тихо сидели в стороне, и продолжил:
- Когда я увижу сердце и увижу, какие там повреждения, я спланирую, что делать дальше.
- Вы найдёте там Боженьку, ведь Он живёт там. Все гимны поют об этом. Вы найдёте его в моём сердце!
Марк Нилыч взглянул на родителей с досадой и в сопровождении врачей и практикантов покинул палату.
Сидя в своем кабинете, Марк Нилыч записывал состояние мальчика после проведенной операции.
«…Повреждена аорта и лёгочная вена; расширенная мышечная дистрофия. Трансплантация бесполезна: нет надежды на излечение. Терапевтическое лечение: болеутоляющие и постельный режим.
Прогноз:
Здесь Марк Нилыч сделал паузу, посмотрел в окно и записал: «смерть в течение года».
Внезапно он подумал о родителях мальчика, об их горе и неминуемой скорби и раздраженно отбросил в сторону ручку, чувствуя, что надо сказать ещё что-то…
Отодвинувшись от стола, он громко сказал:
- Почему?
Потом, подняв голову, обратился в пространство за окном:
- Почему Ты сделал это? Почему Ты привёл его сюда? Почему даёшь ему такое страдание, такую боль? Ты обрекаешь его на раннюю смерть! Почему?!
И, вдруг, услышал:
«Отрок сей - чадо моё, призывается в царство моё небесное, где всегда будет со мной. В царстве моём у него не будет боли, и он будет обласкан так, что ты и представить не можешь. Родители его в свой день тоже придут к нему и обретут с ним мир и покой, и паства моя продолжит расти».
Марк Нилыч вздрогнул. Испуг отразился в его глазах. Он догадался, что голос идёт из головы. Он знал, что это не его мысли, не его слова, и с ужасом понял, Кто говорит с ним.
Горячие слёзы брызнули из глаз Марк Нилыча, но внезапно досада ещё большим жаром обожгла его сердце.
- Ты создал мальчишку! Ты создал его сердце! А жить ему не больше года. Зачем всё это?! - воскликнул Марк Нилыч.
- Сей отрок, - продолжил тот же голос, - вернётся в дом мой скоро, как службу свою свершивший. Не послан в мир он для потери, но чтоб вернуть ко мне пропащую овцу.
Марк Нилыч дрогнул и в страхе закрыл лицо руками, стараясь удержаться от рыданий, которые спазмами душили его.
Во время обхода больных, Марк Нилыч, присев на кровать спящего Павлика, внимательно рассматривал его. Он впервые видел в нём не просто больного ребёнка, а душу, наследующую жизнь вечную.
Родители мальчика сидели рядом.
Марк Нилыч положил ладонь на руку ребёнка и почувствовал особенную важность момента.
Вдруг мальчик открыл глаза, посмотрел на доктора и с трогательной простотой спросил: - Доктор, вы видели моё сердце?
Глаза хирурга были влажные, необычная доброта струилась из них. Он кротко ответил: - Да, видел.
- Что вы нашли там? - восторженно смотрел на врача, не отрываясь, маленький Павлик.
У Марка Нилыча из глаз выкатились две большие слезы:
- Я нашёл там Христа.
распяли ХРИСТА… на кресте деревянном
но золото сердца -… горит и сейчас
сегодня - кресты золотые ,… как странно…
сердца ж - …деревянными стали у нас…
пОдняв руку,… чтоб перекреститься
есть ли вера …, в душу загляни…
лишь тогда ты можешь… обратиться
К ГОСПОДУ…, простил, чтоб за грехи…
Учись у них - у дуба, у березы.
Кругом зима. Жестокая пора!
Напрасные на них застыли слезы,
И треснула, сжимаяся, кора.
Все злей метель и с каждою минутой
Сердито рвет последние листы,
И за сердце хватает холод лютый;
Они стоят, молчат; молчи и ты!
Но верь весне. Ее промчится гений,
Опять теплом и жизнию дыша.
Для ясных дней, для новых откровений
Переболит скорбящая душа.
Бог говорит с каждым. Некоторые просто затыкают уши… и дУши.
Не бывает слабых людей, бывают слабые духом!!! Силен тот, кто верит в свою силу ;-)
Хотелось верить что некогда любимый человек изменится…, но нет…