Не жди когда разойдутся тучи.
Солнце внутри тебя - Свети.
Тот лжец, кто обжег себе язык и не сказал остальным за столом, что суп слишком горяч.
Низшие классы всегда и везде ликуют при виде того, как унижают и грабят тех, кто выше их по положению, хотя сами они при этом ничего и не получают.
С точки зрения любого человека, все в этом мире вращается вокруг него. А как может быть иначе? Воспринимая все изнутри, он рассматривает внешний мир только как существующий в той степени, в какой он затрагивает его самого. Именно поэтому интересы данного конкретного человека и становятся для него основными. То, во что он верит, он считает истиной. То, чего он не знает, не является чем-то важным для него. То, что не вызывает у него ненависти или любви, вообще не имеет к нему отношения. Его собственные нужды, желания и требования заслуживают, на его взгляд, самого пристального внимания. Его собственный ревматизм для него гораздо важнее, чем чья-то смерть от трупного червя. А его собственная неминуемая смерть означает настоящий конец мира.
Русь начала выкидывать старых богов в 988 году и никак не может остановиться.
Сегодняшние убеждения оказываются завтра заблуждениями, наука -
суеверием, героизм - преступлением, простота - воровством, подлость -
благородством. Послезавтра все вновь поменяется местами.
Чужие грехи - не твоё дело. Ты сиди и плачь о своих грехах.
Своя рубашка лижет тело.
После акростихов и палиндромов пришло время поговорить о забавных поэтических приемах, основанных на количественных ограничениях, предьявляемых к тексту. Например, члены группы УЛИПО ввели даже специальный термин - СТРЕМЛЕНИЕ к ПРЕДЕЛУ, который означал уменьшение количества знаков в произведении. Как и во всем, «улиписты» дошли до крайности: Франсуа Ле Лионе составил поэму из одной буквы («Т.»), а также поэму, построенную исключительно на цифрах и пунктуации:
1, 2, 3, 4, 5.
6, 7, 8, 9, 10.
12?
11!
А еще в 1925 г. американский поэт Эли Сигел создал поэму «Один вопрос», содержание которой выглядит так:
I.
Why? («Почему?»)
Впрочем, еще раньше - в 1913 г. русский поэт В. Гнедов ухитрился написать «Поэму Конца» вообще без текста с одним только заголовком и датой написания, тем самым за полвека предвосхитив опыты УЛИПО. Мало того, Гнедов даже «читал» эту поэму на публике, сопровождая свое молчание несколькими выразительными жестами. Такие «произведения» стали называть НУЛЕВЫМИ.
Конечно, все это сродни причудам. Более творчески интересным является принцип убывания длины строки. Так, А. Апухтин написал стихотворение, где каждая строка в строфе уменьшается на одну стопу. В результате строфы приобретают форму треугольников, а само стихотворение - необычный ритм:
Проложен жизни путь бесплодными степями,
И глушь и мрак… ни хаты, ни куста…
Спит сердце; скованы цепями
И разум, и уста.
И даль пред нами
пуста.
И вдруг покажется не так тяжка дорога,
Захочется и петь, и мыслить вновь.
На небе звёзд горит так много,
так бурно льётся кровь…
Мечты, тревога,
Любовь!
О, где же те мечты? Где радости печали,
Светившие нам столько долгих лет?
От их огней в туманной дали
Чуть виден слабый свет…
И те пропали,
Их нет.
Нечто подобное я обнаружил даже в поэзии маори - аборигенов Новой Зеландии:
Слово зачало плод
в соитье с искристым светом
слово родило ночь:
ночь большую длинную ночь
ночь тишайшую властную ночь
ночь толстую - можно пощупать
ночь - можно потрогать
ночь - нельзя увидеть
ночь смерти
ночь…
(«Творение», пер. В. Тихомирова)
Еще одной стихотворной формой, построенной на убывании, является ЛОГОГРИФ. В логогрифе убывают звуки в каком-либо исходном слове. Например, в нижеприведенном шуточном стихотворении последнее слово каждой строки становится меньше на одну букву:
На фабрике «Победа»
Во время обеда
Случилась беда -
Пропала еда!
Ты съел? - Да!
А в стихотворении футуриста В. Каменского вместе со звуками убывают и строки:
…И моя небесная свирель
Лучистая,
Чистая,
Истая,
Стая,
Тая,
А я -
я.
Обратным свойством обладает РОПАЛИК - стих, в котором от слова к слову, или от строки к строке, как снежный ком растет количество слогов. Из древних ропаликов наиболее известна «Молитва» Авсония (IV в.):
Бог Отец, податель бессмертного существованья,
Слух склони к чистоте неусыпных молитвословий…
Подобные приемы вполне могут создавать ритмически оригинальные стихотворения, если избавятся от излишней нарочитой демонстративности.
Если количество букв и слогов не может расти до бесконечности, то сам сюжет стихотворения можно закольцевать. Такая форма называется БЕСКОНЕЧНЫМ СТИХОМ. Наиболее известна притча о трагическом исходе борьбы чувств привязанности и меркантильности: стишок о попе и невинно убиенной собаке можно читать до тех пор, пока у читателя хватит терпения.
См. также:
Еду-еду… Вижу - мост.
Под мостом ворона мокнет.
Я схватил её за хвост
Положил её на мост.
Пусть ворона сохнет.
Еду-еду… Вижу - мост.
На мосту ворона сохнет.
Я схватил её за хвост
Положил её под мост.
Пусть ворона мокнет…
(Автор не установлен)
В каком-то смысле бесконечными можно назвать и стихи, приказывающие читателю вновь и вновь возвращаться к началу.
«Мурзилка был на распутье: нужно срочно бежать звонить и в то же время задержать подозрительного мальчишку. Он написал что-то на бумажной салфетке и дал её Доре-1. Тот взял салфетку и прочитал:
- Жил-был царь, У царя был двор. На дворе был кол, На колу - мочало, Начинай сказку сначала!
Агент остолбенел и обречённо начал читать сначала: «Жил-был царь…»
Выбегая из столовой, Мурзилка и Тонечка слышали голос лазутчика:
«…На колу - мочало, Начинай сказку сначала…».
(А. Семенов «Двенадцать агентов Ябеды-Корябеды»)
Подобные формы носят обычно исключительно шуточный игровой характер.
Говоря о количественных ограничениях, нельзя обойти вниманием одну из самых бессмысленных поэтических затей - ЛИПОГРАММУ. Суть ее заключается в том, что стихотворение сознательно пишется без одной или нескольких букв алфавита (обычно распространенных, что значительно усложняет задачу). В английском или французском языке написать липограммы сложно из-за обилия артиклей, поэтому они обычно не учитываются. В VI в. до н. э. Лазосом Гермионский написал два стихотворения без буквы «сигма», которую по неизвестным причинам терпеть не мог. Однако мотивы этого поэта гораздо понятнее, нежели глобально трудоемкие труды Нестора Ларандского и Трифиодора. Первый переписал «Илиаду» Гомера, избавив первую песню от буквы «альфа», вторую - от «бета»
Наши поэты были поумней и игрались в игру «Такой буквы здесь нет» значительно сдержаннее. Г. Державин написал в 1797 г. стих «Соловей во сне», не используя «грубую» букву «р»:
Я на холме спал высоком,
Слышал глас твой, соловей,
Даже в самом сне глубоком
Внятен был душе моей:
То звучал, то отдавался,
То стенал, то усмехался
В слухе издалече он; -
И в объятиях Калисты
Песни, вздохи, клики, свисты
Услаждали сладкий сон.
Глава футуристов Д. Бурлюк также напечатал липограмму - стихотворение, которое демонстративно назвал «Без «р» и «с» (и действительно, а вдруг никто не заметит?). Более радикальную работу провел в конце ХХ в. Б. Гринберг, издав книгу «Гиперлипограммы», где стихи носят красноречивые названия: «Только «О», «Везде «Е», «Мои «М», «Вымыслы «Ы»
ВЫМЫСЛЫ «Ы»
Вырыты рвы,
Вымыты крысы…
Был бы ты злым,
Сытым бы. Лысым.
ЛИШЬ «И»
Спит пилигрим и видит тихий мир,
Мир диких синих птиц и гибких лилий.
Ни липких лиц-личин, ни истин, ни причин,
Ни лишних линий.
Кипит прилив прилипчив и криклив,
Хрипит, лишившись пищи, хлипкий хищник,
И жизнь кишит, лишь пилигрим притихший…
Спит пилигрим. Спи, пилигрим.
Конечно, повторение в стихотворении определенных звуков оказывает свой фонетический эффект, но настоящий поэт использует его интуитивно, вдохновенно, а не садится с усердием математика подбирать нужные (а зачастую творчески ненужные) слова.
«Только те аллитерации радуют и поражают нас, которые как бы приоткрывают перед нами основной путь порта - и они всегда невольные, неподстроенные, незапрограммированные».
(С. Маршак)
Ложь, которая косит под правду, всегда прилично накрашена, идеально подстрижена и со вкусом одета. А уж песни поёт - заслушаешься, прослезишься и будешь просить - Спой ещё!
Не в ту мы реку заходили дважды.
У мечты иногда ни путей, ни друзей, ни решений.
Здесь ты, вроде бы, с ней. Здесь уже в неоплатном долгу
Созреваешь, хрустя, для мгновений-забвений-прощений…
Для «прощай и живи» - без излишеств - на первом кругу.
…
Что в мечте, что в любви - совпадение? План вероломный?
Неизбежности ген, проникающий в мысли богов,
Я не знаю всего. Я сижу и вздыхаю неровно
В ожидании мук от потери, готов - не готов.
…
Всё казалось - она, как судьба - обовьёт, пламенея.
Понесёт над землёй, обеспечит надеждами, в срок
Долетит до уверенной точки в режиме паренья
И останется только одно - расписаться, что смог.
…Что любовь, что мечта?.. Догадаться бы раньше - в истоке -
Про особенных птиц - огнепёрых предвестников дня.
Вырываешь перо из хвоста на горячечном вдохе
И не мучаешь вдруг никого. И мечтаешь, любя!..
Тем, кто едет в Париж и собирается посетить Лувр, я даю полезный совет. К знаменитому музею надо попасть незадолго до открытия, войти туда в числе первых, но направиться не к началу осмотра. В Лувре никто не запрещает входить в музей и с противоположной стороны. Быстро пройдя по еще пустому коридору, можно оказаться почти что наедине с «Моной Лизой», ради которой в Лувр приходит 99 процентов туристов.
Считайте, что вам повезло. Вы можете любоваться «Джокондой» минут пятнадцать, пока зал не станет наполняться публикой. После этого можно уходить к другим шедеврам, которых в Лувре немало. До недавнего времени многие из них находились в одном зале с «Моной Лизой «, и их мало кто замечал. Все взгляды устремлялись на прославленную «Джоконду». Я бы сказал, чрезмерно прославленную.
Хотя картина Леонардо, без сомнения, гениальна. Первыми ее оценили коллеги по живописному цеху. Рафаэль, например, позаимствовал для нескольких своих портретов и композицию картины Леонардо, и технику исполнения. Король Франциск I купил «Джоконду» за небывало высокую для того времени цену. Нынешние же искусствоведы заявляют, что она бесценна.
Но так было не всегда. В начале 20-го века самым знаменитым экспонатом Лувра считалась Венера Милосская. Ее держали в качестве эталона красоты и тиражировали для широкой публики в виде статуэток. А «Мона Лиза» висела себе в так называемом «квадратном зале». Сюда заходили посетители, но более всего этот зал приглянулся художникам.
Среди таких был и Луи Беру (Louis Beroud) (1852−1930), художник, вполне успешный в те годы и не до конца забытый в наше время. Во вторник, 22 августа 1911 года, он пришел в «квадратный зал», чтобы сделать наброски для сатирической картины, одним из «участников» которой должна была стать «Мона Лиза», недавно застекленная для пущей сохранности. Л. Беру придумал забавный сюжет: парижский модник (а может быть, модница) поправляет прическу, глядя в картину Леонардо, как в зеркало.
Но на том месте, где недавно висела картина, зияла пустота. Л. Беру поинтересовался, где картина. «Вероятно, у фотографов» - ответили ему. Художник проявил настойчивость, и выяснилось, что у фотографов картины нет. «Мона Лиза» пропала! Похищена!
Музей закрыли. Полиция начала обыск и, в конце концов, установила картину преступления. Похититель зашел в музей в воскресенье, переночевал в одном из закоулков на первом этаже. На похитителе был халат служащего. Поэтому он, не вызывая интереса окружающих, зашел в «квадратный зал», снял картину с крюков, вынес ее на одну из боковых лестниц, освободил от рамы и от стекла и вынес на набережную.
Однако дальше следствие не продвинулось. Известная парижская газета объявила награду в 40 тыс. франков наличными тому, кто принесет украденную картину в редакцию или 20 тыс. франков указавшему ее местонахождение.
И тут в редакцию пришло письмо. Автор выбрал себе псевдоним «Вор» и констатировал, что охрана в Лувре никудышная. «Вор» признавался, что сам похитил из музея несколько иберийских статуэток. «Я продал статуэтки парижскому художнику, моему другу. Он заплатил мне очень мало, всего 50 франков, которые я проиграл в ту же ночь».
Как потом оказалось, автор этого письма - Жери Пьере (Gery Pieret), приятель поэта Гийома Аполлинера. Перье был авантюристом и искателем приключений на свою задницу, чем и привлек эксцентричного Аполлинера. Парижским же художником, упомянутым в письме, был Пабло Пикассо. Узнав о письме, Г. Аполлинер и П. Пикассо не на шутку струхнули. Попадать в полицию по обвинению в ограблении Лувра им, иммигрантам без французского гражданства, было никак нельзя. Купленные задешево артефакты были утоплены в Сене.
Что, впрочем, не спасло Г. Аполлинера от ареста. Кто-то донес, что поэт называл музеи кладбищем и призывал сжечь Лувр. Этого было достаточно для ареста по подозрению в краже «Моны Лизы». Г. Аполлинера выпустили только после заступничества нескольких известных писателей и журналистов.
Благодаря сенсационной краже «Джоконда» не сходила с первых страниц газет и газетенок в течение долгого времени. «Информационный шум» принес свои плоды. Количество посетителей Лувра после исчезновения бесценного шедевра возросло. Часто люди приходили только в «квадратный зал», чтобы поглядеть на место, где висела знаменитая картина.
А пресса не давала сенсации остыть. Поскольку преступника искали, но не находили, журналисты начали выдвигать гипотезы одну фантастичнее другой. Кражу картины приписывали немецким шпионам, которые сделали это, дабы унизить великую Францию… Картину вывезли в Америку и продали знаменитому мультимиллионеру Моргану… И все это обсуждалось и перемалывалось, тысячу раз проходя через людские уши и головы. И название картины в головах застревало. И рождалась мысль: действительно, великая картина, если вокруг нее столько шума.
Срабатывал также принцип, сформулированный великим Козьмой Прутковым: «Что имеем, не храним, потерявши, плачем». Те, кому посчастливилось увидеть «Джоконду», делились воспоминаниями о ней. Ценность утраты непрерывно росла. «Мона Лиза» медленно, но верно становилась в общественном сознании лучшей картиной Лувра! Лучшей картиной Франции! Лучшей работой Леонардо да Винчи! Ставки росли. Может быть, искусствоведы нашего времени безмерно печалились бы о потере самой лучшей картины в мире, если бы «Джоконда» не обнаружилась в декабре 1913 года!
При этом обошлось без погонь и перестрелок. Флорентийский торговец антиквариатом Альфредо Джери (Alfredo Geri) получил из Парижа письмо за подписью некоего Винченцо Леонарди. В письме предлагалось продать «Джоконду». Джери, приняв все это за шутку, пригласил автора в свою флорентийскую контору. 10 декабря 1913 года автор письма, худой тридцатилетний человек с усами, одетый в черный, не слишком новый костюм, явился к Джери и представился как Леонарди. За украденную картину он попросил 500 тысяч франков, упирая, однако, на то, что как итальянец-патриот, он рад возвратить на родину произведение итальянского искусства, украденное французами во времена Наполеона. По-видимому, вор не знал о том, что «Мона Лиза» была честно куплена у автора французским королем Франциском I.
По словам похитителя, картина находилась в его гостиничном номере. Вместе с экспертом, директором галереи Уффици Джованни Поджи, антиквар пошел в гостиницу, где Леонарди достал картину из чемодана с двойным дном. Убедившись в подлинности картины, антиквар сообщил в полицию, и вора задержали вместе с «Моной Лизой». Его настоящее имя было Винченцо Перуджиа (Vincenzo Peruggia) (1881−1947). Живя в Париже, он некоторое время работал в Лувре столяром и стекольщиком, но к моменту кражи в штате не состоял. Потому и подозрение на него не пало.
На суде Перуджиа утверждал, что кражу совершил, желая восстановить справедливость и вернуть итальянцам произведение великого итальянского художника. Поскольку суд проходил во Флоренции, а не в Париже, патриотические заявления свое дело сделали. Похититель отделался наказанием довольно мягким: один год и пятнадцать дней тюрьмы. По-видимому, у многих итальянцев «подвиг» Перуджиа вызвал одобрение. По крайней мере, вскоре появилась минеральная вода (со слабительным действием) под названием «Джоконда», на которой кроме прославленной картины был изображен и хитрый мужчинка с усами, весьма похожий на «похитителя столетия».
Сама же «Мона Лиза» уже 20 декабря 1913 года возвратилась в Лувр. И возвратилась настолько известной, что плоды этой известности туристам приходится пожинать и поныне. Вряд ли сейчас можно по-настоящему разглядеть великое творение Леонардо без маленьких хитростей, о которых я написал в начале статьи.
Здесь очень мелко, чтобы окунуться.
Не вас ли я вчера наполнял участием, мадам?
Сударь, ваше участие было настолько безучастным, что ответить на ваш вопрос не представляется возможным!
Я ненавижу ложь и притворство. Но иногда мне до боли хочется, что бы ты хотя бы притворился, что любишь меня. И притворился так, что бы я даже не догадалась, что это ложь.