Сколько же сейчас развелось настоящих калек, у которых вместо сердца и души- протез деревянный. А с виду то и не подумаешь, так всё красиво оформлено бывает, упаковано наилучшим образом, но, по факту -обманка. Люди, неспособные на истинные чувства-любовь, дружбу, но кричащие на каждом углу о своей верности и преданности, на деле сливаются при малейшей трудности, не говорю уже о беде. Сколько их, скандирующих: «Я всегда с тобой. Я тебя никогда не оставлю», убегающих, бросающих тебя один на один с горем? Сегодня тебе говорят: «Я люблю тебя», а завтра тащат в постель другую, потому что ты очень сложная, а там всё просто и никаких заморочек. Да пожалуйста, только любовь тут причём? Всё поверхностно, плоско и до омерзения пошло. Сегодня почти никто не хочет любить, все хотят трахаться. Причём трахать готовы не только тело- мозг и сердце насилуют по полной! К тебе приходят, чтобы только поиметь, неважно что: эмоции, тело, душу. Но поиметь, ничего не отдав взамен, разве что крохи ленивой и холодной нежности, подаренной второпях на перроне уходящего поезда. Все жадно хотят жить, потому что жизнь коротка и некогда топтаться на месте с одним человеком. Людей полно, одного выжал до основания, оставляй, пожелав ему удачи, и вперёд в поисках лучшей жизни. Убожество и духовная инвалидность, скрытые за отличными внешними данными и красивыми, но такими лживыми фразами, выученными на зубок, чтобы быть потом отличной приманкой следующей жертвы. «Ужасный век, ужасные сердца», говорил А. С. Пушкин. Да он просто не жил в нашем…
Чаще абортируют здоровых детей. Часто больных детей родители оставляют, обрекая себя на испытания, они лечат их, заботятся, радуются каждому успеху. Они рады, что их ребёнок жив, любят его. Не счастье ли это на долгие годы?!
А убитый эмбрион-ему никогда не дышать, никогда не увидеть света, не испытать любви и счастья…
А если бы он вырос и стал Великим Человеком?!
Кто её животом наградил?
Ясно, аж мозгам больно.
Как в вашем доме ломается лифт?
а. часто
б. редко
в. между этажами
Из всех видов неуязвимости
Самая лучшая - ангельская,
Потому что душа уже не имеет веса
И стрелы с земли, до неё просто
Не долетают!
Нет таких правил, где бы не было исключения.
- Это брэнд.
- Это бред.
Самый удобный враг - придуманный.
Где кончается Россия, там начинается Царствие Небесное.
Жизнь женщины- это адские попытки уместить дела по работе, уход за собой, воспитание ребенка, уборку, готовку, уделить внимание своему мужчине и не забыть про саморазвитие, и все это в один ВЕЧЕР!!!
И живем мы долго и счастливо, ведь мы вовремя расстались.
Какое время наступило. Какое время!
Литературные академики и даже члены элитных Пен-клубов, сделав потрясающие литературные открытия, снисходят на народные и всем открытые литературные сайты и впечатывают там свои нетленные произведения.
Но и мы, простые виртуализированные поэткорры, тоже стараемся. Не отстать. И, изобретя очередной велисапет, тут же, на этом самом месте жаждем поделиться этим изобретением с Вами, мой любо и пытный мой читатель ница.
Итак, первая цитата. Она из книги Юрия Олеши, который, по мнению Шкловского, был богом рабкоров. Потому что, когда он переделывал их заметки, то они узнавали себя.
И я, как истинный поэткорр, тоже… Кое и что узнал. И не только для себя.
«Я сейчас выскажу мысль, которая покажется по крайней мере глупой, но я прошу меня
понять.
Современные прозаические вещи могут иметь соответствующую современной психике ценность только тогда, когда они написаны в один присест. Размышление или воспоминание в двадцать или тридцать строк, максимально, скажем, в сто строк - это и есть современный роман».
Это было написано во времена, когда Инет существовал, всего и лишь, в шальных мыслях нескольких яйцеголовых, ноосфера русской поэзии ещё не была создана, а блог-стиль…
Стоп, сказал я себе, а ведь Юрий - наш человек. Можно сказать, предтеча моего любимого стиля.
«Главное свойство моей души - нетерпение. Я вспоминаю, что всю мою жизнь я испытывал мешавшую мне жить заботу именно о том, что вот что-то надо сделать и тогда я буду жить спокойно. Эта забота рядилась в разные личины: то я предполагал, что это „что-то“ - это роман, который надо написать, то это хорошая квартира, то очередное получение паспорта, то примирение с кем-либо, - на самом же деле это важное, что надо было преодолеть, чтобы жить спокойно, была сама жизнь. Таким образом, можно свести это к парадоксу, что самым трудным, что было в жизни, была сама жизнь - подождите, вот умру, и тогда уж буду жить».
И у меня тоже. Аж, приплясываю на этом самом месте, написал что-нибудь и тут же впечатывать, пока не остыло.
Но такого, как следующая миниатюрка!!!
Во, даёт, сказал бы я, если бы да кабы, какой-нибудь из моих собратьев по клавиатуре сварганил бы этакое!
«В Харькове? Да-да, в Харькове. Кто-то мне сказал:
- Вот это Мандельштам.
По безлюдному отрезку улицы двигались навстречу мне две фигуры - мужская и женская. Мужская была неестественно расширившаяся от шубы явно не по росту, да еще и не в зимний день. На пути меж массивом шубы и высоким пиком меховой же шапки светлел крошечный камушек лица… Мандельштам был брит, беззуб, старообразен, но царственной наружности. Голова у него была всегда запрокинута, руки всегда завершали или начинали какой-то непрактический, не житейского порядка жест.
Европа цезарей! С тех пор как в Бонапарта
Гусиное перо направил Меттерних,
Впервые за сто лет и на глазах моих
Меняется твоя таинственная карта!
Я хотел бы написать о Мандельштаме целое исследование, портрет. Есть ли портрет - исследование? Безусловно.
Мандельштам для нас, одесситов, был прежде всего петербургский поэт.»
Или, вот…
«Шопен действует на нас как-то особенно. Безусловно, вызывает то, что называется сладкой грустью. Безусловно, он возвращает мысли к картинам молодости - нам, старым, а молодых, вероятно, настраивает на мысли о любви, которая не сулит счастья.
Подумать, он умер всего тридцати семи лет, а сколько создал мелодий! Они вьются в нашем слухе, как живые, иной жизни, существа.
Большинству людей он известен как автор похоронного марша. Вернее, большинству людей известен его похоронный марш, об авторе которого не думают. Какими только оркестрами он не исполняется! Я видел драные тусклые трубы, из которых он лился на похоронах жертв революции, над утлыми лодками гробов, в которых лежали желтолицые матросы.
Идешь в толпе по черно-белому снегу ранней весны, и он на огромных ластах движется, покрывая нас, этот марш, это гигантское рыдание, вырвавшееся сто лет, больше, тому назад из узкой груди молодого человека».
Время, конечно, не то… Так Белла Давидович виновата, сейчас все бредят вальсами Шопена…
Ну, а этот фрагмент! Я прямо и таки чувствовал - наш, наш человек. Гений.
«Я, кажется, становлюсь графоманом. Ура! В последнее время что-то стало происходить с моим почерком - то я писал одним, то другим: прямым, наклонным, очень наклонным. Иногда я вдруг терял способность писать пером, чернилами. Мог писать только карандашом. И странно, от карандаша почерк становился четким, круглым и прямым, почти откинутым назад, от пера - тотчас же строки начинали становиться грязными, стертыми, отталкивающего вида. И, кроме того, многое исчезало бесследно - буквально слезало с листа! О, какая это была мука!»
И последнее…
Как он угадал наше время, как подошёл бы к сегодняшнему дню, волшебник, форменный колдун слова, светлая ему память…
«Эти записи - все это попытки восстановить жизнь. Хочется до безумия восстановить ее чувственно. Я стою на чердаке, почти поджигаемом солнцем, перед двумя мальчиками, которые заставляют меня, совсем маленького мальчика, повторять за ними какие-то слова матерной ругани. Я повторяю, но они требуют все повторять и повторять. При этом они хохочут. Чердак, как и всегда это происходит с чердаками, когда мы попадаем туда летом, почти, как я уже сказал, горит, дымится - да, да, по углам, где постройка несколько разрушена и где видны целые груды солнца, прямо-таки курится дым - синий дым!»
Я думаю, что самое грустное на свете - это наблюдать как тот, кого ты любишь, превращается в то, что ты ненавидишь.
Только мне одной известно, сколько нужно было терпения, чтобы потом за спиной говорили: «Ей просто повезло».