Тогда вас люди называли псами,
-Ведь вы лизали немцам башмаки.
Орали, Хайль, осипшими басами,
Ревели, Ще не вмерла, от тоски.
Где вы прошли-пустыни и руины,
Для трупов не хватало больше ям.
Плевала кровью ,.Ненька-Украина,
В хозяев ваших, прямо в хари — вам.
Вы б пропили её, забыв о Боге,
Вы б выжили и нас с своей земли,
Когда бы Украине на подмогу,
С востока не вернулись, москали,
Теперь вы снова, подвязавши кости,
Торгуясь, как потасканная б**дь,
Нацистов новых кликаете в гости.
— Украинские хлеб и сало жрать!!.
Как же мне повезло с Людьми. Они были, есть и будут меня окружать.
Не переоценивайте свою значимость в жизни другого человека и не придётся страдать, когда поймете, что вы ничего не значили в его жизни.
Зачастую стать самим собой оказывается легче где-нибудь в пути или в чужом городе, но вовсе не дома.
В полумраке блестят на столе два фужера,
И рука у меня затекла на весу,
Молчаливая женщина в свете торшера
Повернувшись спиной заплетает косу.
Вероятно куда-то она не успела,
Ну какой же ей смысл ехать ночью домой?
Может что-то не так между нами горело,
Может что-то не то было сказано мной.
Сколько времени вместе? Пол ночи, не меньше,
Сигарету курю совершенно без сил.
Знаю только одно, у полуночных женщин,
Я ещё ничего никогда не просил.
Но сейчас для неё, может быть даже пошло,
Под усталой рукой прозвучит перебор,
И угрюмый романс о загубленном прошлом,
Приглушит мягкий бархат сиреневых штор.
Ей всего-то пройти пару метров до двери,
Здесь кончается наше ночное пике,
Я надеюсь, что женщина песне поверит,
И рукой проведёт по небритой щеке.
За окошком рассвет совершенно непрошен,
Старый тополь ветвями шуршит о бетон,
А гитара печально поёт о хорошем,
Подстилая аккорды под мой баритон.
Не допев до конца, песню тихую скомкав,
Сигарету курю не одет и босой.
Сладко спит за спиной у меня незнакомка
Закрывая лицо расплетённой косой.
Запачкана грязью искренность.
В похоти тонет романтика.
Инстинкты и невоспитанность —
Модная нынче практика.
Гаснет костер уважения,
В умах большинства — профилактика.
Запущен процесс разложения
Личности и характера.
Меняются в миг понятия.
В тренде — секс и презрение.
Вместо любви — апатия,
Прощание вместо прощения.
Революции не меняют строй, они изменяют построение рядовых людей.
«Я все равно тебя когда-нибудь возьму — одну или вдвоем с Парижем» — эти знаменитые строки Владимира Маяковского были обращены к Татьяне Яковлевой, русской эмигрантке, уехавшей за рубеж в 1920-х гг. В Париже у них случился роман, продолжившийся затем в письмах. Маяковский уговаривал Яковлеву вернуться в СССР, но она осталась в Париже, где стала одной из самых заметных и ярких фигур русской эмиграции.
Послушайте!
Ведь, если звезды зажигают —
значит — это кому-нибудь нужно?
Татьяна Алексеевна Яковлева родилась в 1906 г. в Санкт-Петербурге, а детство провела в Пензе. Оттуда она и эмигрировала за рубеж, когда ей исполнилось 19 лет. Выехать ей удалось благодаря ее дяде, популярному во Франции художнику Александру Яковлеву. Он был знаком с владельцем автоконцерна Ситроеном и попросил его выхлопотать для Татьяны визу и паспорт.
Как и большинство русских красавиц-эмигранток, Татьяна Яковлева устроилась работать манекенщицей. Вскоре весь Париж был увешан рекламными плакатами чулок с изображением Татьяны на фоне пейзажей Cite. Уже в зрелом возрасте она признавалась: «Ноги у меня были потрясающие, влюблялись все мужчины». В первые же годы парижской жизни у нее появилось множество поклонников, среди которых были даже Федор Шаляпин и Сергей Прокофьев.
Маяковский встретился с Татьяной Яковлевой в 1928 г. в доме у сестры Лили Брик Эльзы Триоле. Поэт влюбился с первого взгляда. Он провел в Париже чуть больше месяца, посвящая все свободное время долгим прогулкам по городу вдвоем с Татьяной. Высокие и статные, они были красивой парой. «Ты одна мне ростом вровень», — писал он в стихотворении, обращенном к ней. Но Маяковскому нужно было возвращаться в СССР, он долго уговаривал ее отправиться вместе с ним, но она отказалась.
Весь свой гонорар за парижские выступления Владимир Маяковский положил в банк на счет известной парижской цветочной фирмы с единственным условием, чтобы несколько раз в неделю Татьяне Яковлевой приносили букет самых красивых и необычных цветов — гортензий, пармских фиалок, черных тюльпанов, чайных роз, орхидей, астр или хризантем.
Парижская фирма с солидным именем четко выполняла указания сумасбродного клиента — и с тех пор, невзирая на погоду и время года, из года в год в двери Татьяны Яковлевой стучались посыльные с букетами фантастической красоты и единственной фразой: «От Маяковского».
Фирма была солидной и еженедельно выполняла поручение: даже после смерти поэта Татьяна продолжала получать от него цветы.
Хотя Яковлева отказалась уехать вслед за Маяковским, она утверждала, что была в него влюблена.
В письме матери она признавалась: «Он такой колоссальный и физически, и морально, что после него — буквально пустыня. Это первый человек, сумевший оставить в моей душе след». Влюбленные писали друг другу письма, в которых не уставали признаваться друг другу в любви. Поэт писал: «Нельзя пересказать и переписать всех грустностей, делающих меня молчаливее».
Я хотел бы
жить
и умереть в Париже,
если б не было
такой земли —
Москва.
1925
К сожалению, письма Татьяны Яковлевой не сохранились — Лиля Брик, получившая доступ к архиву поэта после его смерти, очевидно, уничтожила все доказательства его любви к другой женщине — единственной музой должна была оставаться она сама. Незадолго до смерти Татьяна Яковлева сказала: «Я благодарна ей за это. В противном случае я вернулась бы в СССР за Маяковским, так сильно я его любила. И неминуемо сгинула бы в мясорубке 1937 года».Брак с виконтом Бертраном дю Плесси стал для Яковлевой, по ее словам, «бегством от Володи». Она понимала, что Маяковского больше не выпустят за границу, и хотела нормальной семьи. И так же честно признавалась, что никогда не любила дю Плесси.
Лиля Брик не без злорадства сообщила поэту новость о том, что его новая муза собралась замуж за виконта Бертрана дю Плесси, хотя речи о свадьбе тогда еще не было. Но уже понимала, что уже не увидится с ним — Маяковского больше не выпускали за границу (по слухам, об этом позаботилась Лиля Брик). Подруга поэта Наталья Брюханенко вспоминала: «В январе 1929 года Маяковский сказал, что влюблен и застрелится, если не сможет вскоре увидеть эту женщину». А в апреле 1930 г. он нажал на курок. Какие обстоятельства подтолкнули его к этому шагу, и было ли это самоубийством — биографы спорят по сей день.
Говорят, что великая любовь сильнее смерти, но не всякому удается воплотить это утверждение в реальной жизни. Владимиру Маяковскому удалось. Цветы приносили в 1930-м, когда он умер, и в 1940-м, когда о нем уже забыли. В годы Второй мировой в оккупированном немцами Париже она выжила только потому, что продавала на бульваре эти роскошные букеты. Если каждый цветок был словом «люблю», то в течение нескольких лет слова его любви спасали ее от голодной смерти
Брак с виконтом Бертраном дю Плесси стал для Яковлевой, по ее словам, «бегством от Володи». Она понимала, что Маяковского больше не выпустят за границу, и хотела нормальной семьи. И так же честно признавалась, что никогда не любила дю Плесси. Брак Яковлевой с виконтом дю Плесси вскоре распался — Татьяна узнала о его неверности.
А вскоре у нее появилось новое увлечение — художник и скульптор Александр Либерман. Они познакомились на юге Франции, где Татьяна приходила в себя после страшной автокатастрофы, в результате которой ей пришлось пережить несколько пластических операций. Они поженились в 1941 г.,. А вскоре семья переехала в США.
Александр Либерман в течение многих лет возглавлял знаменитый журнал Vogue и был одним из руководителей крупнейшего издательства «Конде Наст». За Либерманом было последнее слово, какой будет обложка свежего номера журнала. Так, именно Алекс предложил в 1991 году поместить на первую полосу фотографию пребывающей на восьмом месяце беременности обнажённой Деми Мур. Это была настоящая сенсация! Потом про чету Яковлева — Либерман говорили: «Ну что вы хотите, они же из России. А потому не могут без революций».
О Маяковском Татьяна помнила всегда. Но полюбила рассказывать о нём уже в 70-х, когда у неё в полной мере проявилась страсть к воспоминаниям. И к ней приезжали, приезжали, приезжали гости из России. Или же она сама привечала у себя тех, кто не пожелал возвращаться в СССР. Так, она поддерживала танцовщиков Михаила Барышникова и Александра Годунова, оставшихся на Западе. А поэту Иосифу Бродскому едва ли не за 20 лет предсказала присуждение Нобелевской премии. Всем своим гостям она читала Маяковского.
Татьяна дю Плесси-Либерман пережила Маяковского на 60 лет. Хотя в ее судьбе было много крутых поворотов, она прожила долгую и счастливую жизнь. Сама о себе Яковлева говорила: «Мне на роду написано сухой из воды выходить». В Нью-Йорке ей удалось устроиться дизайнером женских шляп как «графине дю Плесси». Ее дочь объясняла успех матери «культурным уровнем и знанием законов общества, которые намного превосходили ее дизайнерский талант. Она была талантливым самодеятельным психиатром и могла убедить любую, что она красавица».
Чета Татьяны и Александра была одной из самых известных в Нью-Йорке. Гостями на их шикарных приемах становились все сливки города. При этом семейная жизнь Яковлевой и Либермана тоже казалась идеальной. Автор книги «Татьяна. Русская муза Парижа» Юрий Тюрин, первым проливший свет на судьбу Татьяны Яковлевой, так описывает свои впечатления от супругов: «В обыденной жизни Алекс был консервативен: сорочки шьются только у портного в Англии, красное вино заказывается во Франции, тридцать лет по утрам овсянка на воде, полвека одна женщина.
Она дружила с музами других поэтов. Была лучшей подругой Валентины Саниной, музы Вертинского. Была близка с леди Абди, урождённой Ией Ге, племянницей художника. Одним словом, подруг она выбирала себе под стать.
К заслугам Татьяны Яковлевой относится восхождение Кристиана Диора и появление Ива Сен-Лорана. Талантом своим они обязаны, разумеется, не ей. Но пресса заговорила об этих кутюрье после того, как Яковлева сказала мужу, что гении — именно они».
Стиль самой Татьяны со временем изменился, она все более тяготела ко всему русскому.
Историк моды Александр Васильев так вспоминает о визите в дом Яковлевой
«Это было накануне Рождества 1986 года. Яковлева, производила впечатление строгой женщины. Прямая, величественная. Она была крашеной блондинкой, носила прическу а-ля Мирей Матье, очки-стрекоза в стиле 70-х. Из одежды, юбкам и платьям, она всегда предпочитала брюки и блузку. У нее был прекрасный маникюр, длинные ухоженные ногти с ярко красным лаком. Дом был оформлен в стилистике 30-х годов: абсолютно все было белым. Я обратил свое внимание на то, что на столике лежала подшивка журналов „Дом и усадьба“ за 1914−1917 годы. На стенах висели рисунки Михаила Ларионова, на которых были изображены Дягилев и Нижинский. Когда я остановился у Яковлевой, утром горничная спросила у меня, не хочу ли я киселя. Я удивился предложению, так как кисель последний раз пил на полднике в детском саду. „А Татьяна всегда пьет его по утрам“, — ответили мне. Вкусы в еде у Яковлевой остались русскими. Что меня поразило — это тарелка с черешней, привезенной из Чили, ярким пятном выделявшаяся на рождественском столе».
Татьяна Яковлева прожила большую жизнь и накануне своего 85-летия как бы в шутку обратилась к мужу с просьбой: «Будь джентльменом, пропусти меня вперёд». Алекс, боготворивший жену, исполнил и эту её просьбу…
ЕЗДА
Ездить людям жизнью суждено,
Хоть и дело это не простое:
«Понаехавшие» — качество одно —
«Поуехавшие» — качество иное.
Мы совершаем тысячи ошибок,
Но главной может оказаться та,
Что мы когда-то сделать не решились,
И стала жизнь банальна и пуста…
Мы не решились рано выйти замуж,
Боясь укора матери с отцом…
Или не бросили тот вуз постылый,
Из-за которого всё в жизни кувырком…
Мы не уехали в тот шумный город,
Куда подруга в юности звала…
А здесь, на родине, всё как-то не сложилось:
Одна рутина и дела-дела…
Возможно, мы кого-то не простили,
Хотя он это, в общем, заслужил…
Не с теми часто мы людьми дружили,
Кто с нами лишь из выгоды дружил…
Ни разу не попали за границу,
Откладывая деньги на «потом»…
На многом экономили, но всё же
Богатыми не стали мы при том…
Что далеко, мы здесь, мы даже рядом
Ни разу не пошли с палаткой в лес…
Как жаль, мы стали чёрствыми и злыми,
Не проявляем к жизни интерес.
Перечислять просчёты можно долго,
Но прошлое уже не изменить.
Работать над ошибками не стыдно и не поздно,
Противно с этим оставаться жить.
Такая ночь другим ночам подобна,
В ней на Парнас просроченный билет.
Читатель просит рассказать подробно,
Как в прозе дел рождается поэт.
Но что сказать, когда устало сердце,
Не отвечает грешным и благим,
О чём писать, когда закрыта дверца
В мою реальность светлую, другим.
О чем пропеть, когда мороз по коже,
От глубины в дыре моей души,
Что говорить, когда писать не можешь,
А от тебя всё требуют, пиши.
Но ведь хотелось рассказать о многом,
Купая ноги в ласковой реке,
И хлеб жевать, что утром брал в дорогу,
Без рюкзака, в кармане, налегке.
Потоком слов, без рифмы, без записок,
В полночный час у жаркого костра,
Когда рассвет пока ещё не близок,
А тишина как нож стальной остра.
Чтоб у реки, и я не местный житель,
Но кружка чая слишком горяча.
И как писать? Вот вы мне подскажите.
Не знаете? Так лучше помолчать.
Одинокие странные дети
Непонятного нашего века —
Верим в СМИ, гороскопы и сплетни,
Но не верим уже в человека.
сентябрь ни на секунду не опоздает
он наступит, как после куплета припев,
так что покидай скорей этот город
давно уже мертвых зданий,
чувствуй, как под вагоном
земля меняет рельеф.
это приморское лето, знала ли ты такое?
когда в ночном море чувствуешь себя небесной звездой,
когда-нибудь я научу тебя, как победить дракона,
но этим летом ограничимся велосипедной ездой
чувствуй, как ветер песок по ступням твоим колыхает
этот город девять месяцев молился, до иступления, до красоты.
лето уйдет, но реинкарнируется стихами,
в которых каждое слово, каждая буква — ты.
Вот — Человек, стремительно выпрямившись из позы роденовского Мыслителя, говорит пустую банальность, этаким кричаще-хладнокровным тоном, от которой мысль совсем не шевелится. А если пошевелится, то быстро обнаружится, что во фразе, призванной, аки колокол, прилично потрясти воздух, кроме констатации каких-нибудь парочки «ужасных» фактов, часто связанных между собой чахлыми зародышами логики, нет абсолютно ничего. Потому зрители и молчат, вяло и по привычке хлопая в ладоши, ибо сами завтра изрекут почти то же самое и с нетерпеньем будут ждать аплодисментов.
И вот приходит этот человек, ну, допустим, в галерею. Смотрит на картины. Оо, картина Репина, «Грачи прилетели». Как же как же, известная картина. Хороша! Грачи, и все такое… Оо, а вот и Рембрандт… кажись… Вот Левитан, Саврасов, как же как же, знаем-с.
Идемте дальше. Ччто зза ччерт… Дали? Вот эта дрянь и есть Дали… хммм… однако… И кто-то ж выдумал, какой-то, право дело, недоумок, вот этот бред, повесить здесь на стену?
А это что? Ван Гог? Тот, что отрезал себе ухо?! Еще один безумец. Любой ребенок не хуже нарисует, а может даже лучше.
Нет, но здесь хоть все понятно — вот «Подсолнухи», вот еще что-то… А Дали… Ну вы подумайте, какой же шарлатан! Вот нарисует этакий замысловатый канделябр, подпишет чем-то этаким, и корчит умную гримасу, мол вот, смотрите ка, я здесь шедевр изволил наваять. Вот наваял так наваял! Такое бы смотрелось в туалете, где надо хорошенько блевонуть, а пальцы в рот совать не эстетично. Вот там таким картинам будет место.
Зачем?! Зачем в приличном и культурном месте такую отсебятину того… Пусть мы давно не пролетарии, в обычном смысле, но зрение у нас осталось все ж от них — нас оскорбляет вид вещей необъяснимых, непонятных. Но даже больше — как раздражает этот тон, подобных «гениев» искусства.
Понапридумают какой-то импрессионизм, постмодернизм, Церетелли, театр Кабуки, прочий онанизм… и с умным видом вещают — Вот, смотрите! Любуйтесь тем, что вам понять легко не будет. Но это и не нужно! Ведь красота не в яблоке, какое оно есть на самом деле, а в том, каким оно быть никогда не сможет…
Что тут сказать. Ну, человек есть человек. Судить о вкусах дело неблагодарное, тем более что каждый свои вкусы считает лучше всех… Но вот Малеич, ччерт, однако палку перегнул! И пришло же в голову какому-то недоумку в приличной галерее, эту дрянь на стену повесить…
— Пошли гулять!
— На улице дождь…
— Тогда давай останемся просто сухими.