«Я все равно тебя когда-нибудь возьму — одну или вдвоем с Парижем» — эти знаменитые строки Владимира Маяковского были обращены к Татьяне Яковлевой, русской эмигрантке, уехавшей за рубеж в 1920-х гг. В Париже у них случился роман, продолжившийся затем в письмах. Маяковский уговаривал Яковлеву вернуться в СССР, но она осталась в Париже, где стала одной из самых заметных и ярких фигур русской эмиграции.

Послушайте!
Ведь, если звезды зажигают —
значит — это кому-нибудь нужно?

Татьяна Алексеевна Яковлева родилась в 1906 г. в Санкт-Петербурге, а детство провела в Пензе. Оттуда она и эмигрировала за рубеж, когда ей исполнилось 19 лет. Выехать ей удалось благодаря ее дяде, популярному во Франции художнику Александру Яковлеву. Он был знаком с владельцем автоконцерна Ситроеном и попросил его выхлопотать для Татьяны визу и паспорт.

Как и большинство русских красавиц-эмигранток, Татьяна Яковлева устроилась работать манекенщицей. Вскоре весь Париж был увешан рекламными плакатами чулок с изображением Татьяны на фоне пейзажей Cite. Уже в зрелом возрасте она признавалась: «Ноги у меня были потрясающие, влюблялись все мужчины». В первые же годы парижской жизни у нее появилось множество поклонников, среди которых были даже Федор Шаляпин и Сергей Прокофьев.

Маяковский встретился с Татьяной Яковлевой в 1928 г. в доме у сестры Лили Брик Эльзы Триоле. Поэт влюбился с первого взгляда. Он провел в Париже чуть больше месяца, посвящая все свободное время долгим прогулкам по городу вдвоем с Татьяной. Высокие и статные, они были красивой парой. «Ты одна мне ростом вровень», — писал он в стихотворении, обращенном к ней. Но Маяковскому нужно было возвращаться в СССР, он долго уговаривал ее отправиться вместе с ним, но она отказалась.

Весь свой гонорар за парижские выступления Владимир Маяковский положил в банк на счет известной парижской цветочной фирмы с единственным условием, чтобы несколько раз в неделю Татьяне Яковлевой приносили букет самых красивых и необычных цветов — гортензий, пармских фиалок, черных тюльпанов, чайных роз, орхидей, астр или хризантем.
Парижская фирма с солидным именем четко выполняла указания сумасбродного клиента — и с тех пор, невзирая на погоду и время года, из года в год в двери Татьяны Яковлевой стучались посыльные с букетами фантастической красоты и единственной фразой: «От Маяковского».
Фирма была солидной и еженедельно выполняла поручение: даже после смерти поэта Татьяна продолжала получать от него цветы.

Хотя Яковлева отказалась уехать вслед за Маяковским, она утверждала, что была в него влюблена.
В письме матери она признавалась: «Он такой колоссальный и физически, и морально, что после него — буквально пустыня. Это первый человек, сумевший оставить в моей душе след». Влюбленные писали друг другу письма, в которых не уставали признаваться друг другу в любви. Поэт писал: «Нельзя пересказать и переписать всех грустностей, делающих меня молчаливее».

Я хотел бы
жить
и умереть в Париже,
если б не было
такой земли —
Москва.
1925

К сожалению, письма Татьяны Яковлевой не сохранились — Лиля Брик, получившая доступ к архиву поэта после его смерти, очевидно, уничтожила все доказательства его любви к другой женщине — единственной музой должна была оставаться она сама. Незадолго до смерти Татьяна Яковлева сказала: «Я благодарна ей за это. В противном случае я вернулась бы в СССР за Маяковским, так сильно я его любила. И неминуемо сгинула бы в мясорубке 1937 года».Брак с виконтом Бертраном дю Плесси стал для Яковлевой, по ее словам, «бегством от Володи». Она понимала, что Маяковского больше не выпустят за границу, и хотела нормальной семьи. И так же честно признавалась, что никогда не любила дю Плесси.

Лиля Брик не без злорадства сообщила поэту новость о том, что его новая муза собралась замуж за виконта Бертрана дю Плесси, хотя речи о свадьбе тогда еще не было. Но уже понимала, что уже не увидится с ним — Маяковского больше не выпускали за границу (по слухам, об этом позаботилась Лиля Брик). Подруга поэта Наталья Брюханенко вспоминала: «В январе 1929 года Маяковский сказал, что влюблен и застрелится, если не сможет вскоре увидеть эту женщину». А в апреле 1930 г. он нажал на курок. Какие обстоятельства подтолкнули его к этому шагу, и было ли это самоубийством — биографы спорят по сей день.
Говорят, что великая любовь сильнее смерти, но не всякому удается воплотить это утверждение в реальной жизни. Владимиру Маяковскому удалось. Цветы приносили в 1930-м, когда он умер, и в 1940-м, когда о нем уже забыли. В годы Второй мировой в оккупированном немцами Париже она выжила только потому, что продавала на бульваре эти роскошные букеты. Если каждый цветок был словом «люблю», то в течение нескольких лет слова его любви спасали ее от голодной смерти

Брак с виконтом Бертраном дю Плесси стал для Яковлевой, по ее словам, «бегством от Володи». Она понимала, что Маяковского больше не выпустят за границу, и хотела нормальной семьи. И так же честно признавалась, что никогда не любила дю Плесси. Брак Яковлевой с виконтом дю Плесси вскоре распался — Татьяна узнала о его неверности.
А вскоре у нее появилось новое увлечение — художник и скульптор Александр Либерман. Они познакомились на юге Франции, где Татьяна приходила в себя после страшной автокатастрофы, в результате которой ей пришлось пережить несколько пластических операций. Они поженились в 1941 г.,. А вскоре семья переехала в США.
Александр Либерман в течение многих лет возглавлял знаменитый журнал Vogue и был одним из руководителей крупнейшего издательства «Конде Наст». За Либерманом было последнее слово, какой будет обложка свежего номера журнала. Так, именно Алекс предложил в 1991 году поместить на первую полосу фотографию пребывающей на восьмом месяце беременности обнажённой Деми Мур. Это была настоящая сенсация! Потом про чету Яковлева — Либерман говорили: «Ну что вы хотите, они же из России. А потому не могут без революций».

О Маяковском Татьяна помнила всегда. Но полюбила рассказывать о нём уже в 70-х, когда у неё в полной мере проявилась страсть к воспоминаниям. И к ней приезжали, приезжали, приезжали гости из России. Или же она сама привечала у себя тех, кто не пожелал возвращаться в СССР. Так, она поддерживала танцовщиков Михаила Барышникова и Александра Годунова, оставшихся на Западе. А поэту Иосифу Бродскому едва ли не за 20 лет предсказала присуждение Нобелевской премии. Всем своим гостям она читала Маяковского.
Татьяна дю Плесси-Либерман пережила Маяковского на 60 лет. Хотя в ее судьбе было много крутых поворотов, она прожила долгую и счастливую жизнь. Сама о себе Яковлева говорила: «Мне на роду написано сухой из воды выходить». В Нью-Йорке ей удалось устроиться дизайнером женских шляп как «графине дю Плесси». Ее дочь объясняла успех матери «культурным уровнем и знанием законов общества, которые намного превосходили ее дизайнерский талант. Она была талантливым самодеятельным психиатром и могла убедить любую, что она красавица».

Чета Татьяны и Александра была одной из самых известных в Нью-Йорке. Гостями на их шикарных приемах становились все сливки города. При этом семейная жизнь Яковлевой и Либермана тоже казалась идеальной. Автор книги «Татьяна. Русская муза Парижа» Юрий Тюрин, первым проливший свет на судьбу Татьяны Яковлевой, так описывает свои впечатления от супругов: «В обыденной жизни Алекс был консервативен: сорочки шьются только у портного в Англии, красное вино заказывается во Франции, тридцать лет по утрам овсянка на воде, полвека одна женщина.

Она дружила с музами других поэтов. Была лучшей подругой Валентины Саниной, музы Вертинского. Была близка с леди Абди, урождённой Ией Ге, племянницей художника. Одним словом, подруг она выбирала себе под стать.
К заслугам Татьяны Яковлевой относится восхождение Кристиана Диора и появление Ива Сен-Лорана. Талантом своим они обязаны, разумеется, не ей. Но пресса заговорила об этих кутюрье после того, как Яковлева сказала мужу, что гении — именно они».

Стиль самой Татьяны со временем изменился, она все более тяготела ко всему русскому.

Историк моды Александр Васильев так вспоминает о визите в дом Яковлевой
«Это было накануне Рождества 1986 года. Яковлева, производила впечатление строгой женщины. Прямая, величественная. Она была крашеной блондинкой, носила прическу а-ля Мирей Матье, очки-стрекоза в стиле 70-х. Из одежды, юбкам и платьям, она всегда предпочитала брюки и блузку. У нее был прекрасный маникюр, длинные ухоженные ногти с ярко красным лаком. Дом был оформлен в стилистике 30-х годов: абсолютно все было белым. Я обратил свое внимание на то, что на столике лежала подшивка журналов „Дом и усадьба“ за 1914−1917 годы. На стенах висели рисунки Михаила Ларионова, на которых были изображены Дягилев и Нижинский. Когда я остановился у Яковлевой, утром горничная спросила у меня, не хочу ли я киселя. Я удивился предложению, так как кисель последний раз пил на полднике в детском саду. „А Татьяна всегда пьет его по утрам“, — ответили мне. Вкусы в еде у Яковлевой остались русскими. Что меня поразило — это тарелка с черешней, привезенной из Чили, ярким пятном выделявшаяся на рождественском столе».

Татьяна Яковлева прожила большую жизнь и накануне своего 85-летия как бы в шутку обратилась к мужу с просьбой: «Будь джентльменом, пропусти меня вперёд». Алекс, боготворивший жену, исполнил и эту её просьбу…