«Понимаешь, я себе представил, как маленькие
ребятишки играют вечером в огромном поле, во ржи.
Тысячи малышей, и кругом — ни души, ни одного взрослого,
кроме меня. А я стою на самом краю скалы, над пропастью,
понимаешь? И мое дело — ловить ребятишек, чтобы они не
сорвались в пропасть. Понимаешь, они играют и не видят, куда бегут,
а тут я подбегаю и ловлю их, чтобы они не сорвались. Вот и вся моя работа.
Стеречь ребят над пропастью во ржи. Знаю, это глупости, но это
единственное, чего мне хочется по-настоящему. Наверно, я дурак.»
Джером Сэлинджер, «Над пропастью во ржи»
Детка, остынь — сядь в сторонке и отдохни; хватит драться — костяшки не успевают
заживать; да, жизнь бывает на вкус стрихнин — так ведь всё-таки не убивает; ну, давай — полной грудью сейчас вздохни, воздух мартовский согревает.
Да, эта девочка въелась под кожу так, что не выйдет без ампутаций, но ведь стих подойдет тебе вместо жгута, нужно просто сейчас собраться — и отсечь всё лишнее, лишь тогда с этой хворью получится разобраться.
Да, конечно, бывает страшно, ну, а кому
не бывает — таких давно уже не встречалось;
если жить столько времени одному —
то любое сердце давно б скончалось;
но любовь, малыш, это всё-таки не хомут,
как бы она, ладони свивая в жгут,
у тебя на шее тоненькой не качалась.
Ну, иди вперёд, нападай весной — и не важно какое здесь время года; будь мужчиной, пожалуйста, и не ной — накрывает девятым валом, шальной волной, тонет мир под крышкою небосвода, после каждой любви — ты как будто Ной, ты выходишь на берег, весь мир — иной: пустота, тишина, свобода.
После каждой любви наступает страх — всё, приплыли, кому ты нужен? Детка, слушай, какой тут крах?! Океан отступит, оставив лужи, из ковчега сердца на всех парах жизнь вываливает наружу —
заново изобретает велосипед, обживает пространство и строит планы; да, за этим приходит время для бед — да, твои возвратятся раны, просто с ними придёт и черёд побед — будут новые люди, слова и страны…
Боль — лучший признак того, что жив,
так что радуйся — ты нынче живее многих,
просто выспись — и отправляйся новые рубежи
покорять, а когда на твой дороге
вдруг покажется пропасть, и задрожит
всё нутро, заходясь в тревоге —
притаись тихонечко на межи,
вспоминая простые строки:
«Тот, кто служит ловцом во ржи —
никогда не окажется одиноким».
Мне от тебя не нужно ничего,
Подарки брошенные жестко и по-хамски,
Претензии какое я дерьмо,
И что не поддаюсь дрессуре, даже ласке.
Меня не переделать, не хочу,
Да и за столько лет уже не измениться,
Я та, кто есть, кораблик на ветру,
Непознанная, странненькая птица.
Зачем пытаться выстроить шаблон,
Заставить меня быть как кто-то где-то,
Любовь не терпит граней и оков,
Она уходит медленно с рассветом.
С первым лучом обид и нитей слёз,
Душа меняет полюса, орбиты.
Что хочешь ты оставить на потом,
Осколки чувств осознанно разбитых?
Наверно сложно принимать и не менять.
Не требовать чего-то от кого-то,
Ведь сохранять трудней, чем разрушать,
Но отношения ведь стоят же чего-то?
Вас нельзя убежать — все дороги в тупик.
И шаблонные фразы потрёпанных книг
Не подскажут ответ, но напомнят былые печали.
То ли это рассвет, то ли снова расстрел,
То ли просто готовят любовь на костре.
Я же вижу, что вы не скучали по мне, не скучали.
Вас нельзя не хотеть. Вот и я не хочу:
И дышу невпопад, и пишу по чуть-чуть.
Дни похожи на дни, как куплеты беспомощной песни.
Отдаваясь весне в суете площадей,
Я три тысячи раз умирал на щите,
И не знаю теперь, сколько мне полагается пенсий.
Вас нельзя позабыть. Но подобран пароль.
И трамваи уходят ненастной порой
Предавать города за букет разноцветных ромашек.
Вас нельзя перестать — ни потом, ни сейчас.
Этот мир никогда не случится без вас:
Он стоит на краю, улыбается, плачет и машет.
В кондитерскую «Вольф и Беранже» перед дуэлью не идём уже — что отмечать, раз смерть не знает меры? Пересекаем речку, едем в лес, мы исчерпали свой лимит чудес и выбрали дежурить у барьера. Придворные паяцы и шуты, простреленные метко животы, друзья, жена, моченая морошка — мы взяли от поэтов не стихи, а химию притягивать плохих героев. И безумия немножко. Но с каждым поколением запал теряет смысл, веру и накал, и подвиг превращается в попытку. Сгореть в расцвете — избранный сюжет, сначала сгинут Вольф и Беранже, а после мы.
Но в этом нет убытка.
Он всегда выходил из истории с продолжением, доставал гитару, вставал у дворцовой паперти, и бегущие мимо меняли свое движение, и садились у ног, и платили словами памяти. И такое с городом происходило странное, и в такой глубине нас учили тогда прощению, что всего не вмещали ни рамки твои экранные, ни мои границы в текстовых сообщениях. С крыши Главного штаба в небо бежали лошади, шпили резали вечер на алые ленты узкие.
Мы лежали рядом в каменном море площади.
Качались на волнах его музыки.
Русское купечество — теперь уже часть нашей истории, оставшаяся в прошлом веке, и мы постепенно начинаем забывать о том вкладе, который внесли представители некоторых именитых династий. А между тем в царской России слово «меценатство» было тесно связано с именами преуспевающих купцов. Многие из этих образованнейших людей, искусствоведы и благотворители с большой буквы, оказали огромное влияние на становление российского образования и культуры.
Бахрушины
Преуспевающий зарайский купец Алексей Федорович Бахрушин переехал в столицу в 30-х годах XIX века со своей огромной семьей. Все вещи везли на телегах. Среди многочисленного скарба в корзине мирно спал маленький Саша, который в дальнейшем станет почетным гражданином Москвы и благотворителем, а также отцом известных коллекционеров. Его сын, Алексей Александрович Бахрушин, увлекался театром и даже был председателем Театрального общества. Созданный им Театральный музей благодаря своей обширной коллекции не имел аналогов в мире. Второй сын, Сергей, собирал русские картины, иконы, книги, выискивая и скупая их на Сухаревке. Перед смертью свою библиотеку он завещал Румянцевскому музею, а предметы из фарфора и антиквариат — Историческому музею.
Что же касается их отца Александра Алексеевича, то он вместе со своими братьями построил на Сокольничьем поле больницу с приютом для неизлечимо больных (по сути — первый российский хоспис), а на Софийской набережной — дом с бесплатными квартирами для нуждающихся. Кроме того, Бахрушины открыли в Москве несколько детских приютов и учебных заведений, а также выделяли большие суммы на стипендии студентам. Практически возле каждого построенного приюта или больницы Бахрушины возводили храм.
Мамонтовы
Эта купеческая династия берет начало от купца Ивана Мамонтова, который вел дела в Звенигороде, где был известен как благотворитель. Двое из его внуков, Иван и Николай, приехали в Первопрестольную очень обеспеченными людьми.
Иван Мамонтов.
Их дети получили хорошее образование и обладали разнообразными талантами. Например, известный до наших дней купец Савва Мамонтов и сам был одаренным человеком (брал уроки пения в Милане, участвовал в театральном кружке писателя-драматурга Островского
Настоящим островком культуры того времени была усадьба Абрамцево, которую Мамонтов приобрел у писателя Сергея Аксакова и в полном смысле слова преобразил. Его жена, Елизавета Григорьевна, открыла в округе больницу и школу, при которой заработали ремесленные мастерские. Это делалось для того, чтобы сельская молодежь не уезжала в город.
В Абрамцево приезжали писатели, архитекторы, музыканты. Репин, Серов, Врубель и другие известные художники писали свои творения именно в живописном имении Саввы Мамонтова. Например, в столовой у купца в Абрамцеве висела знаменитая картина «Девочка с персиками», которую Валентин Серов написал именно в этой усадьбе (позировала дочь Мамонтовых Вера) и подарил жене хозяина, Елизавете Григорьевне.
Щукины
Этот купеческий род, основателем которого принято считать приехавшего в Москву из Калужской губернии Василия Петровича Щукина, не только поставлял товары в отдаленные города России и за рубеж, но и прославился коллекционерами. Например, братья Николай Иванович и Сергей Иванович были большими любителями и знатоками искусства. Первый собирал старинные ткани, кружевные изделия и рукописи, которые после его смерти стали достоянием Исторического музея. А второй прославился тем, что сразу оценил гениальность таких непонятных москвичам того времени художников, как Дега, Монэ, Гоген, Матисс, Ван Гог.
Несмотря на насмешки окружающих, Сергей Иванович покупал (иногда за символические деньги) и бережно хранил шедевры этих живописцев, предрекая им большую славу. Например, в столовой у купца висели 16 картин Гогена, 11 из которых он купил за границей оптом. Большинство картин из его коллекции теперь можно увидеть в «Эрмитаже».
Еще один брат, Петр Щукин, прослыл чудаком благодаря своей «мании собирательства». Он с большим азартом скупал предметы антиквариата (книги, утварь, картины
Демидовы
Династия Демидовых берет свое начало с петровских времен, когда Никита Демидов — бывший кузнец и оружейник при Петре I, — сумел выдвинуться и получил большие участки земли на Урале под строительство заводов. Разбогатев, он стал одним из главных помощников царя при строительстве Санкт-Петербурга и жертвовал на возведение будущего города крупные суммы денег и металл.
Впоследствии на рудниках, которые перешли к его сыновьям, были найдены большие запасы золота, серебра и руды.
Внук Никиты Демидова, Прокопий, прославился как один из самых активных благотворителей России. Он выделял огромные деньги на помощь учебным заведениям, госпиталям и на стипендии студентам из бедных семей.
Третьяковы
Прадед будущих основателей Третьяковской галереи Сергея Михайловича и Павла Михайловича приехал в Москву из Малоярославца с женой и детьми, будучи небогатым купцом из древнего, но не очень известного рода. Хотя в столице торговые и промышленные дела его потомков шли неплохо, эта купеческая династия никогда не входила в число самых богатых. Однако благодаря своей искренней и бескорыстной любви к искусству братья Третьяковы прославились, пожалуй, больше, чем все остальные купцы-меценаты.
Павел Михайлович тратил на создание своей галереи почти все, что зарабатывал, и это серьезно отражалось на благосостоянии его семьи. Посещая музеи и галереи Европы, он стал невероятно тонким и профессиональным ценителем живописи. И результаты этого увлечения москвичи и гости города могут оценить и по сей день.
Три часа, а мы горим.
Мы горим, и не угаснем.
Нас тревожит этот мир.
Беспокоят все ненастья.
В три часа любовь не спит.
Ей свободу подавай!
Ты лежишь? Она горит.
И тебе ее не жаль.
В три часа зажглись мечты.
Краски чувств, эмоций буря.
Без последствий. Мы просты.
Что же нам за это будет?
Мы лежим, а мир во круг,
Он как будто, безголосый.
Люди есть, но все бегут
Без мечты и все серьезны.
Мы как будто бы одни!
Да и нам никто не нужен.
Три часа, а мы горим
И зачем нам это нужно?
Никто на свете не знает, чего он хочет. Хочет и все.
Смотрит на бога.
Говорит ему: дай мне то, дай мне се, но все равно не бывает доволен. Вечно чего-нибудь хочет. Вечно несчастен.
А что может сделать бедный бог? У него нет ничего, чтобы утолить печаль. Он дал человеку весь мир, солнечный свет, мать, отца, брата, сестру, дядю, родичей, дом, усадьбу, печь, стол, кровать, — бедный бог отдал все, что у него было, но никто не стал счастливым, все говорят: дай мне плюшку, плюшку с изюмом.
Хрен его знает, в чём там смысл этой бурной, загадочной и быстронесущейся жизни, просто Любите.
Любите то, что делаете.
Любите тех, кто рядом.
Любите того, кто помогает вам дышать.
Нет времени объяснять, просто Любите…
.
Он действительно говорит умные вещи —
или… она уже привыкла ?!)
Услышав в очередной раз — «Умную глупость».
— Выгодно быть наивным / подумала Она.
Наивность даёт возможность/- видимость по крайней мере/ спокойного согласия с совестью.
В чужой монастырь со своим уставом не ходят. Поэтому некоторые свой устав слишком часто меняют … в угоду монастырям.
Поговори со мною этим вечером, поговори со мною просто так
Дождь за окном целует крыши плечико и убегает прячась на чердак
Мелькает в окнах тонкой ниткой кружева и нервно бьет чечеткою асфальт
Под фонарями мокрыми простужено, чихает в лужи, освещая мрак
…Поговори со мной этим вечером, под тихий шепот восковой свечи…
Под звукоряд старинного наречия
Под саксофона томные мечты.
Так невесома жажда неизбежности
Пересеченных встречею разлук
Дай раствориться в этой бесконечности…
Поговори,
Как старый добрый друг
Я с тобою всегда говорю, жаль ты, этого только не слышишь… Я сегодня встречала зарю… На веранде под старою вишней… Кофе таял привычным дымком, нарезая полосками воздух, осыпались с небес порошком, превращаясь в росу чьи то звезды… И гулял вдоль забора туман, словно стражник у призрачной башни… И шептала листва свой роман, позабытый, наивный, вчерашний. Вот и солнце, — проснувшийся зверь, покидает земную берлогу… Выпью кофе… и тоже за дверь… Приезжай! Отогрей недотрогу
Какие же мы разные… Но в чём-то одинаковы.
Мы пленены соблазнами И ждём событий знАковых;
Расходимся во мнениях И сходимся в желаниях,
Роняем откровения и ищем понимания.
Спокойные и праздные, Несчастные, везучие…
Какие же мы разные, Но ВСЕ стремимся к ЛУЧШЕМУ …
Ты приносишь в ладонях лето, точно ветер -любимый бриз…
Утром кофе рифмуешь светом… И целуешь «спускаясь в низ»
Перепачканный весь помадой, с «огоньками» в шальных глазах.
На работу уходишь (надо)))
Чтобы ночью… со мной… опять…
Забываться…
Не зная -«Вето»
В теплом омуте простыней…
А потом…
Принести мне лето. в чашке кофе… сюда в постель!.