Парень которому систематически не везет в любви - это проститутка которую никто не хочет. Никто не хочет позабавится с его любовными чувствами.
Мы не те, кого показывает нам зеркало. Мы - те, кто отражается в сияющих глазах.
Ты спросишь-у меня однажды:
ты любишь ведь меня, ещё скажи?
люблю… да и любить не перестану
мне эта боль-наверно-на всю жизнь…
Ну почему же-«боль»?
ты скажешь-непременно
да разве сможешь это-наверно ты понять?
любить… по разному-конечно можно
кому дано-любить
кому-«играть»…
Бывает обьяснить-всё очень сложно
и даже слов бывает-не нужно говорить
и если звук двух душ-
что в «унисон"наверно
какая сила сможет-их просто разлучить…
Но только не всегда-увы вот так бывает
поверь что было время-
что жизнь бы мог отдать
да нет… не бойся ты-любить не перестану
вот только что в «душе"-словам не передать…
И обвинять тебя-конечно же не стану
как говорят-ЖИЗНЬ ПРОЖИТЬ-НЕ ПОЛЕ ПЕРЕЙТИ
ты только помни…
что?
любить не перестану…
уж сколько БОГ отвёл-на этом свете жить…
Ты постарайся быть-счастливой…если сможешь
любовь и нежность пусть… и Бог тебя храни
Я НИКОГДА ЛЮБИТЬ-ТЕБЯ НЕ ПЕРЕСТАНУ
ПУСТЬ ЭТО БУДЕТ СЕРДЦЕ-СО МНОЮ, НА ВСЮ ЖИЗНЬ…
К чему это все, если жить нам не запретить?
В ком луны сменялись, у тех горячел висок.
У каждой любви свой порядок, закон и стиль. Моя к тебе - это простой поцелуй в лицо.
Мы прячемся, прячем в одежду касанья рук. Мы носим в карманах секреты от прочих глаз.
В тебе у меня даже имя не отберут - ему каждый раз новым вдохом в тебе пылать.
Была не была, кто рискует, порой частит, сбивается с ритма, скитается сам не свой.
Да только ты, весь умещённый в моей горсти, владеешь и сердцем, и небом над головой.
Живой - это значит готовый, что в нем болит. Пусть луны, оплачены, плачутся - будет соль.
Касайся босыми ступнями моей земли,
пока я целую, целую твоё лицо.
Кто-то же до меня в тебя пел, баюкал на варежках синеву.
Море в тебя вживил. Искренность дал и меня дуру.
Не могу понять, что из этого в дар. (Вот те крест. я не вру.)
Что-то дар, а что-то - приближающее к макулатуре.
Ну, конечно, я же монументальная, из стихов вся такая внутри.
Не стесняйся, читай речи у моего подиума.
Возложи чего-нибудь штуки три.
И прими коньячку-с на радостях, а лучше иммодиума.
Вот-вот тошнит от себя и дворов, передергивает слегка.
От грязи, от похоти, от желания привязать себя к батареи.
С кем-то мы в горе и в радости, а тебе пару рифм и строка.
И стихи, что форму теряют у берегов. (пару стихов на реях.)
И любая форточка с видами на вокзал стареет, теряет формы,
Скрипит, мнет воздух, как Магда платочек.
Вот и мне бы не знать, что калининградский с тра-та-та пути пятой платформы
Отправляется, не дожидаясь точек.
Это конечная. Тут даже свет заканчивается. Не хватает на этого и того,
а у того между прочим с мамкой не очень, болеет. Богом пока не признана.
А врач покачиваясь говорит про лекарство, про все, что в его силах, про итого
(В тысячах). Те, кто знал его в 20, в 40 могут рассматривать сызнова.
Говорят, нужно обязательно посадить дерево, сделать подарок своими руками, любить.
И главное успеть сказать вот этим, кого любите, что время без них босота.
Звуки внутри выживают, над высотой не способны жить,
Не способны дрожать, дорожить. За исключением нас в эпизодах.
Не изводись мол, заколотил окна крестом, снился не той, уцелел лежачим,
Когда этот мир бил тебя под дых, наливал, менял меня на жену.
Вскрывал все нутро, вынюхивал слабости, как пес грыз бродячий.
Все заживет! Все покажется морем, способным на тишину.
Она была актрисою, и даже за кулисами
Играла роль, а зрителем был я.
В душе ее таинственной мирилась ложь и истина,
Актрисы непростого ремесла.
Ему единственно верна хотела быть она.
И каждый день я шел за ней,
На зов обманчивых огней.
И с нею жизнь чужую проживал.
Я знал, что ей не быть со мной.
Она раба любви иной,
И жизнь ее - безумный карнавал.
И рампы свет заменит ей тепло любви моей.
Она была актрисою,
И даже за кулисами
Играла роль, а я хотел любви.
И каждый день, идя за ней на зов обманчивых огней,
Душа моя кричала: «Позови!»
Но рампы свет манил сильней,
Сильней любви моей.
Не желаю любви
И меня, и других удиви,
Ты шагнула из юности в зрелость,
Говоришь, - Пожелай мне любви, -
А когда-то её расхотелось.
Вот и ты, догнала меня по:
По годам, по мечтам, по разлукам.
Мой подарок - с цветами кашпо,
Нервно брошен в контейнер со стуком.
И мужчин под крыло не зови,
Пусть обходят по самому краю,
Никакой, кроме нашей любви,
Не желал, и тебе не желаю.
Надо ли шагать от ненависти к любви, ведь этот шаг - спиной вперед…
… Просыпаясь от его поцелуя, я всегда просыпалась с улыбкой… Точнее, я сначала улыбалась, и только потом просыпалась. Ещё с закрытыми глазами отвечала на нежное касание его губ, которые целовали всё настойчивее и настойчивее. Он как бы молил поцелуями : - Ну, просыпайся же … Я уже так долго без тебя, минут 15, как проснулся… Но всё равно не открывала я глаза. Он любил меня во сне, и почувствовав его губы на себе, я потеряла реальность, боялась открыть глаза, вдруг он исчезнет. Но губы его оставили мои припухшие уста, и двинулись исследовать мое, уже выученное им наизусть, тело … А вдруг где-то ещё не целованная частичка меня. Моё утро начиналось с его губ, с его глаз смотрящих на меня спящую (он всегда просыпался раньше), с его улыбки (ведь когда я открывала глаза это первое, что я видела). Его улыбку… Его улыбку всегда хотелось целовать, и я целовала … Целовала улыбку, краешки губ … Не открывая глаз, я всегда видела его рядом … чувствовала его присутствие …
И это была ЛЮБОВЬ … Когда боишься проснуться, и потерять реальность с ним …
Любви нельзя верить. Любовь - это змея притворившаяся ожерельем. Ты надеваешь его на шею, чтобы оно украшало тебя, радовало тебя, а когда ты меньше всего ожидаешь, оно жалит тебя и выпускает яд.
.
Голодный ветер просит есть,
И я кормлю его с руки,
Мне одуванчиков совсем-совсем не жаль,
Но сердце рвется на куски.
Душа голодная, как зверь,
Опять в мою стучится жизнь,
Её одной любовью можно накормить,
Но где мне взять её, скажи.
Одуванчик мой, моя любовь, прости,
Время нелюбви сейчас на белом свете.
Одуванчик мой, моя любовь, лети, лети,
Встретимся с тобой потом,
Когда утихнет ветер.
Глаза слезятся на ветру,
Но я рукой смахну слезу,
Пусть одуванчики подстрижены под ноль,
Им эта стрижка так к лицу.
И мне к лицу моя печаль,
И значит, не узнаешь ты, что без любви
Душа подстрижена под ноль,
Как эти бывшие цветы.
Одуванчик мой, моя любовь, прости,
Время нелюбви сейчас на белом свете.
Одуванчик мой, моя любовь, лети, лети,
Встретимся с тобой потом,
Когда утихнет ветер.
Иногда мне кажется, что с ненавистью в сердце вместо любви мне дышалось бы легче…
Ненавижу любовь - эту подлую, лживую суку!
Поначалу манит, соблазняет надеждой на рай,
И в удобный момент, не спеша, заползает гадюкой
В беззащитное сердце. Чертовски умна и хитра!
Достаёт нож и вилку с довольной улыбкой гурманки:
Ей известны твои потаённые мысли и сны.
И играет она на тебе, как на бедной шарманке,
А потом, наигравшись, спускает шакалов цепных:
Недоверие, ревность, враньё… И становится тошно…
Ты ещё не успел осознать, что случилось с тобой,
А она вдалеке издевательски машет ладошкой
И с отрыжкою сытой трубит запоздалый «отбой».
И стоишь ты, растерзанный заживо, злой и убогий,
Ненавидишь себя… И мерещится тихий погост…
___
Так и тянет спросить: «Ты, родимая, точно от Бога?
Почему же торчат из-под юбки копыта и хвост?»
Каждая женщина достойна любви. Но не каждой дано сохранить способность любить мужчину. С годами женщина зачастую теряет этот дар, неизменно сохраняя любовь только к собственным детям.
Но, может быть, когда-нибудь, оттает сердце ото льда и для неё, над головой, порозовеют облака.
На изломе судьбы, на исходе дрожащего лета
Я не буду терзать свою душу обрывками фраз.
И пускай эта песня ещё до конца не допета -
Допоётся она, обязательно, в следующий раз.
И по-новой услышатся в ней лебединые ноты,
И пробудится сердце, успевшее вдруг замереть,
И настроившись вновь на созвучные сердцу частоты,
Отогреет его первой нотой почти что на треть.
И в затейливой этой работе - безумство и нежность.
Никогда ещё сердце не знало такой красоты!
В ней бездонная радость и ждущая всех неизбежность
Бесконечного счастья в пределах одной высоты!