***
1. Жизнь - божественный кредит каждому, в котором каждый в вечном долгу перед Богом
***
2. Жизнь подобна ценной бумаге на предъявителя, в которую человек все годы жизни вписывает собственное имя.
***
3. Бог дарует человеку долгую жизнь и только человек способен сделать её большой.
***
4. Жизнь бесценна, дорожает только содержание её содержания.
***
5. Последний звонок - событие в жизни выпускников и у выпускников жизни.
***
6. Бездельник и труженик всю жизнь кладут на работу.
***
7. В жизни, как в боксе - чем ближе друг к другу, тем больнее удар.
***
8. Великое искусство жить низвергли ремеслом выживания.
***
9. Сносить удары судьбы - удел сильных, носиться с её пощёчинами - слабых.
***
10. В жизни, как в весах - пустая чаша возносится ввысь.
***
11. Когда время летит, а жизнь проходит - трудно идти в ногу со временем.
***
12. То, что светит на закате жизни, мало согревает.
***
13. Жизнь учит, преподнося уроки и так до самого последнего звонка…
***
14. В свою жизнь вглядываюсь, чужую созерцаю.
***
15. Бог подарил жизнь. Теперь жизнь преподносит сюрпризы.
***
16. Жизнь всегда выносит смертный приговор с пожизненной отсрочкой исполнения.
**************************************
«Нам не дано знать, когда оборвётся наша или чья-то жизнь. Человек смертен и, как говорил Булгаковский Воланд, «Внезапно смертен». Мы все это знаем, но продолжаем вести себя, словно боги, перед которыми расстелила свой звёздный путь Вечность. Нам не жалко гадкого, дурного, злого, что исходит из наших уст, уродуя не только наши сердца, но ломая судьбы и жизни близких людей. Нам страшно сказать: «Я тебя люблю «, зато с лёгкостью произносим мы: «Я тебя ненавижу». А если закрыть глаза и представить, что слова эти станут самыми последними, которые Вы скажете кому-то или кто-то их услышит от Вас в самый свой последний миг, и уйдёт с ними туда, где стираются имена и границы? Мы боимся. Боимся быть слабыми, ведь любовь делает нас беззащитными, но совершенно не боимся быть жестокими. Наша жизнь хрупка, словно ёлочная стеклянная игрушка, которую держит в руках маленький неловкий ребёнок. Мы никогда не простим себе слов, сказанных в порыве гнева, особенно, если прощения за них поздно вымаливать. А умирая, лёжа на смертном одре, не сможем простить всех упущенных возможностей быть счастливыми из-за собственной трусости… Я думаю, каждое «Я люблю тебя» должно быть произнесено в этой жизни, ибо никто не знает, встретитесь ли вы в следущей. Я люблю тебя…»
Бессмысленно драться с холодом, когда ты совсем один.
Оставь свою голову в комнате, безбашенным прочь иди.
Увидишь на улице нищего - кинь сердце в раскрытый кошель,
пусть греет ладони над пышущей, сгорающей плотью твоей.
Ступай босиком и насвистывай, смеясь, беззаботно пляши.
Бежать от погоды бессмысленно, не вытравив грусть из души.
А что безнадёжнее прочего - так верить в несбывшийся март.
По воле небесного зодчего здесь снегом укрыт каждый ярд.
Звенят в рамах стёкла оконные под натиском нордов-ветров.
Оставь свои принципы в комнате, шагай по следам поездов.
Пока город старый и крохотный, шумит, как сосед пьяный в хлам,
кричи, завывай свою проповедь, забравшись на башенный кран.
Ликуй и ныряй в это снежное, взахлёб упивайся тоской,
не майся с бессмысленной нежностью озябшей своею рукой.
Ведь ты всё равно её выронишь, упустишь из пальцев на пол,
не мучайся с этаким выродком, будь чист, беззаботен и гол.
Куда целоваться и ластиться, раз рот превратился в ледник?
Стирай всё ненужное ластиком. Не стёртое - тотчас в тайник.
И нет за границей грядущего. Не верь, не спасёт автостоп.
Нет смысла лупить вездесущее, лишь сам расшибёшь себе лоб.
И если заметишь неладное - не сможешь вдохнуть кислород,
отбрось чувство ужаса стадное, (но двинь от железных ворот,
не то ненароком прицепишься, прилипнешь, что не оторвут).
Но прежде - проверь свою целостность, лодыжки избавив от пут.
Иди вечным странником, юношей, седым от всесильных снегов,
танцуй с чаровницами-вьюгами, с ветрами пой песни без слов.
Запомни одно, но бесспорное, пиши на застывшем стекле:
нет смысла сражаться с тем холодом, который живёт в тебе.
Хорошо жить в домике,
Свечи зажигать,
Тоненькие томики
Ровно расставлять.
А потом, немножечко
Отворив окно,
Помешать в нем ложечкой
Синее темно.
Жизнь прекрасна и удивительна, но … скоротечна и умирать не хочется.
мы давно уже запутались, где жизнь, а где игра… где правда, а где ложь… потому что время такое, обманчивое…
То ли снег идёт чуть слышно
То ль на нас глядит Всевышний.
То ли птица пролетает
То ли мысль в пространстве тает…
Только в сердце лёгкий след
От Того, в Ком плоти нет…
Смех возможно и продлевает жизнь, если знать, над чем нельзя смеяться.
надо что то делать
надо как то жить
путано, несмело
если не чем крыть
выбираться с криком
вместе или врозь
как трава под липой
как сквозь стену гвоздь
озверев от злости
не жалея сил
чтоб пылали кости
до багровых жил
прорываться с боем
сквозь хандру и лень
сквозь снега по пояс
злых песков купель
сквозь людское море
равнодушных глаз
сквозь тоску и горе
и земную грязь
время, ты не властно
над святой Весной
расцветает счастье
и уходит боль!
вы заново твердите мне об усталости.
вы заново моим спокойствием лечитесь.
вы - уйдете со сцены, как только занавес
поднимется.
какое забавное противоречие.
вы мне в глаза кидаетесь мнениями
кого-то о чем-то. высокопарными фразами.
плевать. я вам предлагаю болтать без стеснения
о страсти,
которой вы не пробовали ни разу.
и выносить этой страсти диагноз
или просто повесить на эту страсть ярлык,
так в магазине на ценник натыкаясь глазом -
подорожало?!
жаль, а ведь я так привык.
вы, конечно, ко мне вернетесь ещё не раз,
вас влечет мой беззаботный босяцкий нрав.
списав мою страсть на ошибки фраз
в которых
для вас всё одна лишь игра
«…Здесь нейтральная среда… справа, слева, прямо, сза…
Не обманет, не предаст… и не против и не за.
Не орет она, не врет, не поет, как соловей,
И не скажешь - сердце-лед, и не вскрикнешь - эх, налей!..»
- Посмотрел в глаза, а там -
Ничего такого, чтоб…
Ничего… Я - Здрасьте вам!
Как сегодня гороскоп?
Чем живете, с кем тоска?
Не больны ли? Имя есть?
Как, простите? Пустота?
Мне б на что-нибудь присесть!
Значит - ноль. Ничто. Зеро.
Зря в глаза смотрел, дурак!
Да не тыкайте в ребро,
Что такое, я и так!..
- Я подумала сейчас -
Не простой какой-то ты.
Крики, страсти, всё и враз -
Слишком много - поостынь.
Не к добру оно. Покой,
Тишину люблю. Не лезь.
Не гори. Не жги строкой.
- Ухожу я - пусто здесь!..
Вместо часов у человека должен быть таймер.
Нет покоя в этой жизни. Даже когда человек спит, он должен лежать, переворачиваться с бока на бок и смотреть сны порой весьма сомнительного качества.
Странно. Самая интересная в книге жизни страница - вырванная…
Безумное поведение великого художника могло быть отвратительным, если бы не было трогательным. Застенчивость, расчет, экстравагантность и гений - вот из чего сделан эпатаж Дали.
Чем больше читаешь о Сальвадоре Дали, тем большим раздражением к нему проникаешься. Скрупулезные биографы, стараясь украсить свои книги, тщательно собирают скандальные выходки художника, и коллекция эта кажется бесконечной - коротко говоря, любой его поступок был скандальной выходкой.
Идет гулять - так непременно с селедкой на шляпе или с муравьедом на поводке. Сядет обедать - вынет из кармана омара и расскажет сотрапезникам о целебных свойствах мочи. А уж если влюбится… но про сексуальные привычки Дали рассказывать совсем не хочется. Поверьте, если вы о них случайно не знаете, вам ужасно повезло.
Постепенно возникает образ нахального социопата, в котором непонятно только одно: почему его не лечили? Еще через сотню страниц биографии задумываешься о другом: отчего все называют его застенчивым? Разве застенчивый человек станет выпрыгивать из собственной кожи, чтобы привлечь к себе внимание?
Увидеть Дали чуть иначе помогают кадры кинохроники. Смотрит медленно и внимательно, но вдруг реагирует на резкий звук и глаза у него делаются такие, будто сейчас вскочит и убежит. Всплеск длится четверть секунды, а потом он снова таращится на собеседника.
Мгновенно вспоминаю, у кого я замечала этот неуютный взгляд - так смотрят дети от трех до пяти. Глазеют в упор, пока не поймут о человеке все (насколько способны понять), а дальнейшее поведение может быть каким угодно. Напрочь потеряют интерес, ни с того ни с сего кинут камнем, залезут на ручки или удерут с воем. В любом случае их реакция будет абсолютно честной и почему-то важной для тех, на кого они смотрели. Зачем-то хочется узнать, что такое они в тебе увидели - разочаровывающее, страшное или привлекательное.
Шоу одного ребенка
Как только возникла эта параллель, многое стало очевидным. Дали - действительно ребенок невменяемого возраста, который играет с едой, способен надеть на голову грязный подгузник, выскочить к гостям голышом.
Его сексуальность… да нет никакой сексуальности, кроме естественного любопытства к собственному и чужому телу. Его выходки ничем не отличаются от шалостей малыша, у которого слишком много возможностей. В парижском Le Meurice, где он снимал целый этаж, никогда о нем не забудут.
В отеле царила спокойная роскошь: мебель в стиле Людовика XIV, бледно-голубого цвета стены, тяжелые портьеры, толстые ковровые покрытия. Резвиться в таких солидных интерьерах было особенно сладко. Дали катался на велосипеде по анфиладе Альфонса XIII - король Испании жил в этих апартаментах в 1907 году, и художнику было важно хулиганить именно в люксе 106−108, королевском номере.
Как-то потребовал пригнать в отель стадо коз и стрелял по ним холостыми патронами. Попросил наловить для него мух в саду Тюильри и заплатил по пять франков за каждую. Выезжая, бросал под колеса своего автомобиля монетки, чтобы «ехать по золоту». Он окружал себя свитой из красоток, трансвеститов и карликов, каждая пресс-конференция в Le Meurice превращалась в шоу.
Все от смущения
Читая описание действ, которые он разыгрывал для журналистов, я вспомнила другую категорию невыросших детей - итальянских певцов-кастратов. Операция странным образом замедляла не только половое развитие, но и психическое.
Сравним выход кастрата на сцену: «…он желал предстать перед публикой на вершине холма, с мечом и с блестящим копьем и непременно в шлеме, украшенном белыми и красными перьями по меньшей мере в шесть футов длиной, как пишет Стендаль. А еще он требовал, чтобы первыми его словами были «Dove son io?» («Где я?») и чтобы затем непременно звучали фанфары"*.
А вот типичная пресс-конференция Дали в Le Meurice, 1975 год: «На столе громоздится с десяток томов полного собрания сочинений Мальбранша - явно старинное издание кичливо выставлено напоказ. Тут же в комнате «Харлей-Дэвидсон», сверкающий всеми своими хромированными деталями, и желтоглазый оцелот, которого ласково поглаживает прелестная девица, чья кошачья фация наводит на мысль об удачно проделанной операции по изменению пола"**. Входит Дали, его крикливый шелковый пиджак в полоску плотно облегает белую рубашку с жабо. Рука в кольцах поигрывает тростью с серебряным набалдашником. Он несколько растерянно говорит: «Пожалуй, я сяду здесь», ассистент его пересаживает, и Дали начинает позировать фотографам, опираясь подбородком на трость и воинственно пуча глаза.
Застенчивость Дали вынуждала его к странному поведению. Смущенный человек, если он от природы экстравагантен, способен на дивные поступки. Известен случай с Оззи Осборном: молодой панк страшно волновался, когда шел подписывать один из первых контрактов со студией звукозаписи. В знак мира он принес им голубя, но от волнения в приемной откусил ему голову. По сравнению с этим приступы безумного хохота, которые нападали на юного Дали, когда он смущался, выглядят пустяком. Чтобы не выглядеть смешным, Дали тщательно просчитывал каждый свой шаг, устраивая перформанс из любого бытового действия. В конце концов, если не можешь быть нормальным, спрячь это за эпатажем.
Я задумываюсь о персонале Le Meurice: в течение лет сорока Дали со всей своей свитой проводил в отеле апрель и октябрь, иногда задерживаясь до конца года. Было бы любопытно почитать мемуары служащих - нет, не с целью поиска жареных подробностей. Просто интересно, что делает с человеческой психикой длительное пребывание рядом с Дали. Однажды он перестал при встрече подавать людям руку для пожатия, а предлагал им дотронуться до кончика шнурка. Благодаря этому он избегал непосредственного контакта с окружающими.
«Обслуживающий персонал Le Meurice, и не то еще повидавший, с самым серьезным видом прикладывался к этой веревочке. Все там давно знали, что благодарность мэтра обычно бывает соразмерной масштабам его фантазий», - вспоминал очевидец событий. На Рождество он дарил обслуживающему персоналу литографии своих работ с автографом. Дали действительно был добрым и щедрым. Будь он обыкновенным человеком, стал бы городским сумасшедшим, тихим и неприятным. Но Господь отчего-то поцеловал в макушку именно его, наделив талантом, интеллектом, обаянием и оставив ему поведение и ранимость ребенка. Детство его продлилось 85 лет и было сплошным праздником непослушания, который дал миру примерно 2000 невероятных картин.