Пока любишь кого-то всем сердцем - хотя бы одного человека, - в твоей жизни еще остается надежда. Даже если вам не суждено быть вместе.
Каждый человек живёт сравнительно неплохо. Если делает правильные сравнения.
- Время сужается. Прутья впиваются в кожу.
Душит нежданностью слезно, завывом под всхлип.
Но, если хочется, невыносимо - до дрожи,
Словно пророчество, вышепчи, вымоли их…
Слабости выкажи, токами выдави в слово
Тело одышлое жизни в одежде земной,
Сердцем продажным к забвению памяти склонной,
К правде сермяжной, туманящей взор новизной.
Небо-то крепкое, выдержит, жалуйся, ну же!
В вечные омуты космос уместится, верь.
Вышепчи, вымоли, будь до конца неуклюжей,
Словно на выданьи, словно пятнадцать теперь.
Стертым дыханием выпроси смыслов поболе…
Рамки сдвигаются, хочется… Терпишь, молчишь?..
- Это характер, а он, что на кухне, что в поле.
Время и камера? Ну вы даете, то бишь…
Смысла не мало мне, вона - засеяно вдоволь.
Серое, алое, белое… - выбери свой.
Вера сужается выбором - горстью юдольной.
Только от жалости вдвое больнее - уволь!
Жизнь - шулерская игра, на её вершине самый отъявленный жулик.
ночь, не дели меня, прошу, на пазлы сумеречных вздохов, я в глубине души ношу колпак бродячих скоморохов. мне время выдало дисконт за то, что прежде славно пожил - мечта увидеть горизонт всех прочих радостей дороже. но я прощён не навсегда. крещён сентябрьским рассветом, я - ветер с юга. я - вода. я - нэйм в проклятье интернета. а та, что вышла из весны, в моих глазах решив согреться, мной обворованные сны хранит гербарием под сердцем. текла ли пламени река, теперь припомню я едва ли, но я любил её, пока дожди осенние не пали и не размыли берега её заботливых объятий. я по утрам, как вор сбегал и возвращался так некстати. пустело прошлое в груди и дали дальние сужало. я знал, что время уходить, не дожидаясь слёз и жалоб. бежать, куда глядят глаза от глаз её, от слов, от тела, что так сумело привязать моё, что так её хотело.
теперь маршрут по курсу норд и, хоть в любви я жизни прожил, чужих вселенных мятный мор меня не делает моложе. покуда ж числюсь в холостых, не отбракован в домочадцы, ночь, не сжигай за мной мосты - мне на рассвете возвращаться…
..да, я ее люблю!
И что же здесь такого?
И что тут обсуждать,
сощурив мылкий глаз
Да, я ее люблю…
Опять люблю и «снова»!
И сам себе чудак завидую сейчас
…ушли в небытие ревнивые обиды
И «кто кому зачем, не то, не так сказал»
вдыхаю каждый миг волшебные флюиды
и радостью своей сражаю наповал
Да, я ее люблю!
И в этот час прозренья
Хочу обнять весь мир
И громко закричать
-«Да! Я ее люблю!
И с каждым днем сильнее !
Храни нас небеса,
Чтоб больше не терять!»
Зачем кубики на животе, когда туда целый кубометр вмещается.
На вершину путь далек
И порой опасен дюже,
Не поможет крепость ног,
Если с головой не дружишь.
Чем меньше мыслей о смысле жизни, тем больше смысла и больше жизни.
Ты забивала костыли из серебра
В дрожащие холодные запястья.
Ещё минута!.. Но уже пора
В бинты из стали с медью шнуроваться.
Уже рассвет. Он режет кожу в кровь.
Он поит ядом, давящим под ребра.
Вливает в жилы только сплин и боль,
И разбивает блеклых окон стекла.
Они кровят осколками утра;
Стекает небо в паутину трещин.
Девятый круг. Тебе уже пора
В круговорот немой и бесконечный.
2018 февр12
Иван Андреевич Крылов ещё при жизни прослыл великим чудаком. О его выходках и шалостях современники рассказывали анекдоты. В некоторых историях эксцентричность Крылова буквально зашкаливает.
Великий обжора
Иван Андреевич был страстным обжорой. Начавшись с «отменного аппетита», обжорство со временем превратилось в страсть, которую Крылов, казалось, совсем не стремился победить. Сокрушался по поводу дворцовых обедов, откуда всегда уходил голодным: суп подают чуть на донышке, пирожки - с грецкий орех, на десерт, стыдно сказать, пол-апельсина с вареньем, за добавкой не дотянешься… Сущее наказание для того, кто знает толк в еде! А потому он не имел привычки отказываться от вкусностей. На одном из обедов у императрицы Марии Федоровны, чувствующий неловкость за соседа Жуковский шепнул Крылову: «Откажись хоть раз! Дай императрица тебя попотчует». В ответ от продолжавшего «нагружать» тарелку Крылова услышал: «А вдруг не попотчует!»
Друзья, знавшие об отменном аппетите Крылова, обычно готовили на званый обед дополнительное кушанье или предлагали специальное меню - исключительно для Ивана Андреевича. На одном из таких обедов, увидевший вынесенное произведение искусства из громадных гусиных печенок и трюфелей, Крылов сделал вид, что обижен - о «сюрпризе» его не предупредили. На слова хозяина: «Найдется ли еще местечко?», самодовольно и иронично оценивая собственные габариты, Крылов протянул: «Место-то найдется, но какое? Первые ряды все заняты, партер весь, бельэтаж и все ярусы тоже. Один раек остался». Он предпочитал не ложиться спать натощак: тарелочку кислой капусты да кувшинчик кваска на сон грядущий - так, на всякий случай, чтобы в горле не пересохло.
Не пора ли помыться?
Ивана Андреевича мало заботила собственная внешность. Ходил вечно не чёсанный, исподнее менял по праздникам, мылся и того реже, отчего обладал «специфическим» амбре. Некоторые светские особы не могли устоять перед «очарованием» баснописца - падали в обморок. Рассказывали, что однажды императрица Мария Федоровна увидела Крылова и попросила привести к себе. Тот отнекивался, ссылаясь на ненадлежащий вид, но в итоге согласился. Перед царицей предстал тучный мужчина в заляпанном жирными пятнами кафтане, панталоны которого были художественно изукрашены подозрительными пятнами желтоватой гаммы. Через дырку в сапоге умиленно взирал на мир большой палец, хозяин которого, пытаясь поцеловать императрице ручку, чихнул чуть ли ей не в лицо. Царица была в восторге: громко смеялась и подарила «мудрейшему из русских писателей» новый костюм и сапоги из оленьей кожи. В другой раз, собираясь на маскарад, Крылов все никак не мог решить, кем же ему нарядиться. Попросил помощи, а советчики порекомендовали ему… помыться. «Так вас точно никто не узнает!» - резюмировали они.
Держи лешего!
Если будучи в Петербурге Крылов периодически пытался «соответствовать», то где-нибудь в глуши, на даче расслаблялся окончательно. Однажды это чуть не стоило ему жизни. Отдыхая у одного из друзей в загородном доме, Крылов отправился на прогулку. Традиционно с взлохмаченными волосами, но на этот раз… в чем мать родила. Местные крестьяне приняли бродящего в роще Крылова, размышляющего, видимо, над очередным сюжетом, за лешего и попытались его утопить. Наудачу вернулся хозяин дачи, который спас «хозяина леса» и уговорил впредь не пугать аборигенов своим эксцентричным внешним видом. Впрочем, гений не внял совету: во время визита князя Голицына, Крылову было лень спросонья одеваться и он уселся к конторке голышом. Увидев картину, князь не смог удержаться от смеха: «Вот люблю Крылова! Вечно за своим делом! Жаль только, что слишком легко одет».
Караул! Пожар!
Еще одной странностью Крылова была страсть к пожарам. Ни один петербургский дом не полыхал без его личного «участия». Чем привлекала баснописца стихия огня? Почему он с несвойственным ему проворством спешил на очередную катастрофу? Возможно, он искал новые характеры для своих историй, ведь, как известно, в стрессовых ситуациях обнажаются все скрытые тайники человеческой души. Видимо, зная о пристрастии Крылова к огню, его арендодатель предложил подписать контракт, в котором Крылов, в случае неосторожного обращения с огнем и возникновения пожара в доме, будет обязан выплатить 60 тысяч рублей. Иван Андреевич с легкостью подписал документ. Прибавил к цифре еще пару нулей и заметил: «Для того, чтобы вы были совершенно обеспечены, я вместо 60 000 рублей поставил 6 000 000. Это для вас будет хорошо, а для меня все равно, ибо я не в состоянии заплатить ни той, ни другой суммы».
Необычные хобби
Крылов обожал петушиные и кулачные бои. По словам современников, он с особенным удовольствием посещал «народные сборища, торговые площади, качели и кулачные бои, где толкался между пестрой толпой, прислушиваясь с жадностью к речам простолюдинов». Но Крылов не только созерцал. Он принимал непосредственное участие в боях стенка на стенку и нередко выходил победителем. Любил баснописец и большую карточную игру. По словам Пушкина, был не обычным картежником, а «настоящим фокусником». Существует мнение, что именно удача за карточным столом позволила Крылову «продержаться», когда он в очередной раз оставил службу. А вот музыкальными способностями Крылов, по-видимому, не обладал. Несмотря на это, очевидцы утверждают, что он обожал играть на скрипке. Существует байка, что Иван Андреевич, проводя зиму за городом, терзал инструмент с таким рвением, что распугал голодных волков, терроризирующих деревню.
Слон в посудной лавке
Тучность не позволяла Крылову вести активный образ жизни. Он был неуклюж, и чтобы спасти дом от очередных разрушений, предпочитал дремать в кресле. Впрочем, неуклюжесть его зачастую оправдывалась находчивостью. Известна история, когда он выпросил у Оленина редкую и дорогую книгу. Усевшись утром с чашечкой кофе, он наслаждался роскошными гравюрами, приложенными к раритетному изданию. Вдруг стул покачнулся, и весь кофе оказался на книге. Не мешкая, Крылов бросился на кухню. Перед кухаркой и соседом Гнедичем, решившими, что Иван Андреевич «слегка того», предстала следующая картина: на полу - море, а Крылов из ведра льет на фолиант воду, пытаясь смыть остатки кофейной гущи. Между тем, этот небрежный и ленивый человек, был чрезвычайно усерден в работе: он снова и снова выправлял и отшлифовал свои тексты, доводя их до совершенства.
Остроумие, возведенное в степень
Крылов подарил потомкам настолько «родные» сюжеты, что фразы из его басен прочно утвердились в русской речи: «А Васька слушает да ест», «Ай, Моська! Знать, она сильна, что лает на слона», «Да только воз и ныне там» и многие другие. Не менее остроумен, а зачастую и саркастичен, был Крылов и в жизни. Так известен комментарий Крылова на постановку комедии «Урок дочкам», главные роли в которой сыграли знаменитые Катерина Семенова и Софья Самойлова. К тому времени обе женщины были матерями семейств, в почтенных летах и довольно объемисты. Крылов не поленился прийти на спектакль, а когда у него спросили мнение, ответил, что «опытные актрисы сыграли очень хорошо», только вот комедию надобно было назвать не «Урок дочкам», а «Урок бочкам». А вот еще анекдот. Как-то была у Крылова на ноге рожа. Он с трудом вышел на прогулку по Невскому. Проезжающий мимо знакомец, не останавливаясь, кричит: «Как рожа? Прошла?» «Проехала!» - пробубнил Иван Андреевич.
Крылов не изменял своим привычкам до конца дней. Он нежился в лени и гурманстве. Этот умный человек, казалось, наслаждался ролью нелепого чудака. По просьбе Крылова каждый из друзей вместе с приглашением на его похороны получил экземпляр изданных басен, на котором под траурной лентой значилось: «Приношение на память об Иване Андреевиче, по его желанию».
Быстро вяжется узор
Ловкой кружевницей.
Нитка тянется легко,
В кружева ложится.
Просто глаз не оторвать
От такого дива.
Будто жизнь свою плетет
Ладно и красиво.
Ну, а я своей судьбы
Толком не связала.
Хоть старалась, как могла,
Да вязать устала.
Вот бы взять и распустить,
Да смотать в клубочки,
И по-новому связать
Все свои годочки.
Где бы мимо бы пройти,
Где остановиться,
Все несчастья обойти,
Счастьем поделиться.
Только Богом не дано
Нам такой свободы -
Ни смотать, ни размотать
Прожитые годы.
Любовь вымирает. Ты видишь ли это?
Её больше нет в книгах, фильмах, журналах.
И, если хотите, вот конец света -
Любовь вымирает. Вы скажете, мало?
Мужчины не бьются за женщин как раньше
И хуже того, что понятно весьма,
Сражались за женскую честь, (но без фальши),
А что сейчас с честью? Есть ли она?
Пустые слова в полупьяном угаре,
Им души живые внемлют едва.
Вы тушите пламя огромных пожаров
Так вот же, смотрите - сгорают сердца!
Достоинство, верность и уважение
На части расколоты, словно лёд.
Мы все с вами терпим одно поражение -
Любовь вымирает и скоро умрёт.
Чем жить? Да хоть весенней почкой,
Да хоть на ум пришедшей строчкой,
Едва зачатого стиха,
Хоть тенью, что даёт ольха,
Хоть дня небесной оторочкой,
Хоть ливнем, что летит, шурша…
Найдёшь, чем жить, коль есть душа…
Дорога начинается не с выезда, не с запертой машины во дворе, дорога - это то, что в сердце вызрело, господь привел или кривая вывезла, дорога не умеет не гореть.
Лежит наш мир - изученными картами - и, кажется, довольно пары фраз, но сломаны вселенские локаторы,
куда свернем? Давай по навигатору, а вдруг не подведет на этот раз. Налево со двора и прочь из города, по трассе - в порт, а там уже решим. Мы все больны: морской ли, звездной, горной ли, бездомные, отчаянные, гордые, скитальцы сердца, странники души. И что нам предначертано с тобой еще - в стихах моих почуем за версту. Что видим мы? Щиты, дома за рощами, коленопреклоненных дальнобойщиков, молящихся у неподвижных туш. И требуя у бога озарения, на вечный пути к себе обречены, что знаем мы? Терпение, смирение, поля, столбы, особенное зрение, отчаянье режимов скоростных.
Давай отныне будем осторожными, не выйдем вон, не попадем под плеть и в этот раз сумеем невозможное:
промчаться, не сворачивая в прошлое,
чтоб до заката
в будущем
успеть.