Цитаты на тему «Жизнь»

Все мы эксперты, когда речь касается чужих чувств. «Это у тебя не любовь, так, влюблённость, поверхностно.» «О, да это у неё/него страсть, пройдёт, как простуда «. Знакомо? Мне тоже. И вот что я хочу сказать. Не дано ни одному смертному измерить глубину чувств человеческих! Ты был в моем сердце, ты знаешь, что там присходит? Ты видел у него дно? Ты знаешь, как оно умеет любить и на что способно? А может тебе известно, что скрыто за моей улыбкой? А степень боли, которую я могу вынести, вынесешь? А сможешь отдать свою налаженную жизнь за минуту счастья? А пожертвовать тем, что так дорого, за один поцелуй способен? Откуда тебе знать, как ноет моё сердце, когда ни один мускул на моем лице не выдаёт страданий? Ты был в моей душе? Ты там видел пожарища? Ты видишь мою спокойную оболочку и тебе этого достаточно, чтобы назвать меня поверхностной, а мои чувства неглубокими! А я тебе скажу так: Нет у чувств человеческих степени! Нет у души дна! Нет сердца, которое не болит! И нет любви шаблонной — у всех она разная! И если моя не подходит под твои мерки, это не значит, что это не любовь! «Не суди, да не судим будешь!» Не лезь в область чувств другого человека, уважай их. Или хотя бы касайся вежливо!

Когда мы уйдём, будет совсем неважно, сколько денег мы заработали и каких успехов добились. Будет важно сколько улыбок мы получили в ответ на свою доброту, сколько нежности отдали миру и сколько сердец заставили трепетать от счастья. Когда нас не будет, врядли будет иметь значение то, насколько мы упорно стремились к своей цели, идя к ней напролом, но обязательно запомнится, скольким людям мы подарили любовь и скольким вернули утерянные надежды и веру в себя.

Формула счастья:

СЧАСТЬЕ — СЕЙЧАС (счас) ТЫ (ть) ЕСТЬ (е)

Всё очень просто!
&

Никто не забыт, ничто не забыто…
да только другие стоят у корыта…

дни повторяются только в названиях…

Без солнца и моря я не жилец …

Из вечности по времени скользя,
Вернёмся в вечность и, как снег, растаем…
А над землёй опять пойдут снега,
Сердцам не спящим отворяя дали,
И у огня родного очага
Воскреснет радость из земной печали.

Набирать тишину надо долго,
Так, как чашей серебряной снег.
Чтобы те, кто навеки замолкли,
Не казались бы тише нас всех.
Надо долго безмолвие слушать.
О, как времени надобно много,
Чтоб покоем наполнить всю душу
И нечаянно встретиться с Богом.

Как много в этом мире перемен …
И Бланка их предвидит, как с коленки* …
«Мужчина этот — приз переходящий»
Сегодня ночью превратится в тыкву,
Подобие Мусанги* …
Лишь потому, шо рот свой не полощет,
И трескает безмерно кофе,
Что не смолот, в зёрнах …
************************************************************************
*- «с коленки»: перефраз. цитаты В.В.Путина «на коленке».

И не ищи его ни в ком,
Сочувствия. Одним кивком
И легким взмахом рук прощайся,
Иди и впредь не возвращайся.

Иди. Не возвращайся впредь.
Сумей легко переболеть
Давно заезженным сюжетом,
Не требуя к себе при этом
Участья. Ты не одинок:
Холодный времени клинок
Сечет направо и налево
Без сострадания и гнева.

А может быть, и время — вздор.
И есть лишь вечность и простор,
Тумана пелена седая,
Где, то и дело пропадая,
Потом выныриваем вновь,
Твердя про бренность и любовь.

Пробрался в Вашу голову тайком,
И не заметно подложил словечко.
На цыпочках, бесшумно, босиком,
Ушёл, пока в окне горела свечка.

Все начинается в гримерке.
Ты сидишь у зеркала, разглядываешь свое отражение, и в голову закрадывается порочная мысль, что ты на сцене можешь быть кому-то интересен. Что ты можешь быть кому-то нужным. Своего рода обязательная социальная польза любого искусства — тебе начинает казаться, что именно ты сможешь удовлетворить какие-то потребности зрителя.
После этого ты массируешь твердыми подушечками пальцев дряблые щеки, расправляя собственное лицо до чего-то более-менее пристойного, и выдаешь акт первый. Пока еще незрелый, пока еще по-юношески эгоистичный, в большей степени преследующий жажду рассказать о себе, поделиться собой. Но оказывается, что твоя жизнь — это слепок с сотен других жизней, их вялотекущее подобие, их приевшаяся до тошноты копия.
Зритель смотрит и зевает.
Зрителю скучно.
Возвращаясь в гримерку, ты уже знаешь, каким будет твой следующий ход. Ты берешь грим и начинаешь накладывать его на контрастную, красно-белую кожу. Ты меняешь форму, цвет, вкус, смысл. Ты на собственном лбу, как на твердом фундаменте, строишь из белил анфилады или амфитеатры. Консерватории из румян для удовлетворения духовных ценностей, библиотеки из силикона для жаждущих интеллектуального корма и пенолатексные зверинцы для индустрии развлечений. Акт второй. Выход.
Зритель поднимает бровь.
Зритель лениво перешептывается.
Зритель заинтересован.
Где-то там под слоями грима до твоего мумифицированного лица долетает эхо внимания.
Едва уловимое. Уже распробованное, но кажущееся таким далеким и недостигнутым.
Внимания, которого тебе мало. Которого тебе всегда будет слишком мало.
Гримерка.
Ты смываешь грим.
Ты задумчиво смотришь на свое отражение.
Ты решаешься.
Остается самый последний, самый смелый и самый запрещенный прием.
Твой выход. Занавес поднимается. Свет!
Зритель молчит.
Зритель удивлен.
Зритель встревожен.
Зритель превращается в черное ночное небо, по которому сейчас идет дрожь — преддверие грядущего шторма.
Твой выход! Выжми максимум!
И зритель смотрит,
смотрит,
смотрит,
всматривается в бездну,
во вселенную,
в прошлое и грядущее,
в деревянные подмостки сцены, на которой новый ты — на которой больше никого нет.

Мне искренне жаль людей у которых своя жизнь настолько не интересна, что приходится проживать её на задворках чужих событий.

Занималась с Мальчиком чтением самая шумная, потому что тугоухая, баба Люся. В молодости Люся была под два метра росту и под центнер весу. В советское время на хлебоуборку пригоняли целые ряды военных машин и рулили в них молоденькие солдадитки. Люся качая бедрами шла между золотящимися пшеничными насыпами, солдатики вываливались из кабин и давились сигаретами. Люсина коса струилась до колена и не было парня которому не хотелось бы коснуться этой богатырской красы.

Когда ей стукнуло восемнадцать влюбился в неё, как часто бывало, один из солдат прям серьезно, на всю жизнь говорил влюбился. Ходил за ней каждую свободную минуту. Гладил её косу, таскал воду от колонки, помогал Люсиному отцу строить сенник.

-Люсь, Люсь ты не смотри что я маленький, я сильный Люсь. Люсь ты жизнь моя Люсь. Люсь ты мечта моя,-шептал, бурчал, говорил непереставая. Хватал её за руку, приносил свой военный, рассказывал о своих благополучных родителях. О том как прекрасно они будут жить в городе. Пока однажды не взяла его Люська за шкварник и не запёрла в хату свою с детьми знакомиться. Рожала Люська с четырнадцати лет и к восемнадцати было у неё трое. От кого рожала не знал никто, гадали, рядили, отец по первенцу побить пытался, но Люська молчала, краснела и приносила подол. Детишки были все в мать, умные, густоволосые и чуть научившись ходить таскали за дедом его инструмент. Сердце Люськиного отца не было злым, он и так простил её только увидев кулечек в окне роддома, а потом и вовсе выцеловывал пацанячьи ножки и дочкиного греха не чурался.

К тридцати у Люськи было семеро, пять пацанов и две девочки, шестеро детишек были Люськины копии, а одна девочка подкачала, получилась черноглазой, редковолосой кудряшкой постоянно блестевшей соплями. Уж и ножки ей кутали и кацавейки даже на лето вывязывали чихала и кашляла малышка зимой и летом. Говорили климат ей вроде не подходит. Нагуляла, мол, Люська от таджика, а таджики они только в Таджикистане не болеют.
Люська ложила малышку спать к себе под бок, зима холодной выдалась, кочерыжку не завезли, угля взяли маловато и потому спали кучно, чтобы ночью уголь не подсыпать. Под новый год угорела Люськина семья, за эту зиму угорело несколько семей, но тех большей частью откачали, а Люськины угорели почти все и почти все на смерть. Люська ночью очнулась и почувствовала что что-то не так, встала и грохнулась с высоты своей от кружоты, облевалась и начала вытаскивать детей на снег, отца и мать охапкой тащила волоком, шумела на все село. Но в живых осталась только она и шмыгающая носом малышка. Люди говорили что мелкая не угорела потому что плохо с дыханием у неё.

Похоронила она свою семью вдоль лесополосы на задниках, благо дело всем было до лампочки где хоронит своих Отшиб. Рожать Люська после этого перестала, поговаривали что и спать с мужиками тоже. Малышку вырастила и отправила в город та там какой то ученой стала, уж больно усиленно вколачивала науки и ненависть к Отшибу Люська своей дочери.

Потому и занималась Люська с Мальчиком больше всех, чаще всех и с огромным удовольствием, маразм к ней не пришел, была она остра на язык хоть и говорила редко. Согнуло только время её пополам да всучило в руки бадик…

Ну кто ещё останется жить в Отшибе как ни такие же отшибленные как сам хуторок? Старики зимними вечерами у бабы Сони в хате, летними у хромого Ивана в беседке собирались и перебирали, перемывали по косточкам свои жизни и из жизней этих складывались мозаики в Мальчиковой голове. Каждому старику своя мозаика. Свой цвет, свой звук. Баба Лена тоже имела свою жизненную историю. Она была дочерью фронтовой жены. Мать так и принесла её завернутую в шинель родив по пути с окончившейся так во время войны. Девки даже завидовали иногда, говорили

-Вот как, кому война, кому мать родна, вон Анька страшна как черт в сгоревшей церкви, а девченка белесая, да глазастая да офицер еёный деньги завсегда шлет. Ага, два раз в год шлёт.-

Он слал, жил с законной женой в Прибатике, но помогать не отказывался, знала ли его жена о существовании фронтовой дочки было неизвестно. Помогал он Лене и с учебой и на свадьбу прилетел с подарками и деньгами.

Замуж пошла она за своего сокурсника потому что позвал, а позвал он её потому что попортил да обосрался когда про отца офицера услышал. В общем ни она его не любила ни он к ней не горел.

Детей нажили двоих, больше она не хотела, ему и эти были в тягость. Спился мужик Ленкин уже лет через десять совместной жизни, таскала она его по ЛТП, ругали и выносили на вид ему в колхозе, бесполезно.
Что ни говори, а от пьянства родителей чаще всего страдают дети, причем часто и чужие дети тоже.

Нажравшись как-то до померек Ленкин муж с дружком летели на тракторе по балке и придавили двух девок, да так придавили что кровь брызнула по полю. С пьяну глазу бросили трактор и потащили тела топить, ноги одной бечевкой перевязали обоим, к бечевке железяку и в воду. Кровь до утра землей засыпали трезвея и обоссав штаны. Ленкин пришел когда доила она уже скотину и шмыгнул в баню да давай тереться стылой водой. Она кричит ему из сарая

-Галька сегодня ночевать не пришла, слышь? И соседкая тоже не ночевала, сосед уже и в клуб съездил, говорят ушли они, сразу после танцев ушли. Говорят по балкам пошли, чтобы быстрее значит. Говорят может приснули где…

Ленка доила и разговаривала с ним громко, говорила много, ясно что за дочь волновалась, а он вдруг туфлю вспомнил, растоптанную Галькину туфлю. Как кидает он эту туфлю в реку.

Пока Ленка закончила доить, пока выгнала коров он уже в петле и дергаться перестал.

Дружок его как проспался так все и рассказал. Тела достали, девочки были живы когда их топили, разбиты с переломами, но живы, обе.

Похоронила Ленка мужа и дочь с разных сторон кладбища, а ночью крича от страха, обливаясь липким потом взяла лопату пошла и перекопала его могилу вровень с землей, а крест снесла. Каждый год перекапывает бабка Ленка эту могилу, бабки говорят,

-Лен, коли б не ты уже забыли бы о нём, ну что ты копаешь всё?

-Не хочу -говорит- чтобы на этой пакости даже травинка росла.

После их смерти она прожила вторую, хорошую семейную жизнь и детей вырастила и внуков понянчила, а вот Гальку свою не простила и не забыла. Железяку к ножкам привязанную простить не смогла…

В апреле дождь?
Увольте!
Не! Хо! Чу!
Вот снегопад по нраву.
Час? Денёк!
Потом теплом душевно так…
Апч… ух!
Пускай народ по каше снежной прёт.
А я — на — дождь! И ветер! Или шторм!
Банальность и привычность не по мне.
Не жалобьте, не хныкайте, а то —
Придумаю похлеще… Что апрель?
Хрусталь и солнце в окнах? В небесах
Не облака, а нежности плывут?
И динь-динь-динь повсюду и в стихах?
Нет — это вряд ли. Думать — позабудь!
Я развлекаюсь. Как — не может быть?
А заскучал! А в сердце — сухота!
А этот мир по правдешны — обрыдл!
Читайте, мной написанный, устав.
Апрелю — стужу, завывания… тоску.
Болезнь, туманность, серость вешних строк…
Всё не по сердцу, всё смущает дух,
Чего-то вновь не смог… не смог… не смог…
Апрелю — слякоть, грязь… Вздохнуть, взгрустнуть…
Суровой не логичности — сполна.
Апрелю — Не надейся! Стойким будь!
И — Боже мой! Когда уже весна?