Когда умный человек априори отказывает своим оппонентам (в политике, религии
Прекрасное сияющее солнце.
Над нами в небесах паришь.
И по вершине небосвода.
Ты в даль, стремительно летишь.
Ты бережно ласкаешь нас лучами.
И поцелуи страстно, даришь ты.
А там где губ твоих касанье.
Там остаются, смуглые следы.
Ты страстью тело наполняешь.
В безумном танце кружим мы.
Огонь пылает в нашем сердце.
И исполняются мечты.
Всё что копилось в дни зимы.
Расстаяло под твоим жаром.
И не унять теперь огня.
И полыхает всё пожаром.
Ты наше всё, ты жизнь, ты сила.
Ты радость наша и тепло.
И то что жарко этим летом.
Нам очень даже, повезло…
Зажигается лампочка в тысячу ватт,
Где для полного света хватило бы сорок.
Так же люди, затеют порой маскарад,
Чтобы вспыхнула пламенем искорка ссоры…
Если каждый свой «чих» записывают в интернете, значит в реале им некому сказать «будь здоров»…
Не видеть человека проще, чем выбросить его из головы.
Ещё астры цветут
В нашем саду,
Лиловые, белые.
Я подойду, посмотрю,
Я трону бабочку оцепенелую.
Уже топится печь
По-зимнему.
Уже хочется лечь
Ветру сильному,
Как усталому лосю.
Осень! Осень…
…
Ляжет ветер, усталый лось,
Дождик брызнет.
Ничего, ничего не сбылось,
Кроме жизни.
Кроме жизни
Ничего, ничего не сбылось…
Благоухание нежных трав.
И аромат цветов.
Тобой любуюсь хоть не рад.
Уйти ведь не готов.
Всем опытом я вижу дно.
Падения своего.
Но нету сил и воли нет.
Знать всё предрешено.
Легка усмешка твоих губ.
Не по годам мудра.
Увы ведь я не одинок.
Старинная игра.
Играют все и стар и млад.
И я на склоне лет.
В «петлю» залезу так легко.
Хотя давал обет…
Время меняет лица,
Но не меняет сердца!
Я привыкаю думать,
Что мы с тобой
Не вместе.
Я привыкаю помнить,
Что мы с тобой
Чужие.
Только оно не верит —
Что друг без друга
Живы…
Удовольствия ради любит себя в своей любви.
Мы с котом сегодня дружим.
Единение наше в том.
Варим мы совместно ужин.
А дела все на потом.
Кот мне в мудрости советы.
Отпускает свысока.
И журит, что подгорели.
У котлеты все бока.
Я портвейн цежу лениво.
Наслаждаясь тишиной.
Панорамой Невской стужи.
Что в окне передо мной.
Пусть один, давно не нужен.
Но уют привычен мой.
Мы с котом готовим ужин.
И не ждём тебя домой.
Переболею
твоею печалью…
и растворю её
в нотах ветров…
перерисую
минорную гамму,
переиграю
аккорды судьбы.
Листопадом
укутаю плечи…
разгоню
все осадки души…
и спою небесам
незабытую песню
из струящихся струн
не остывшей весны.
Ко многому
можно привыкнуть.
Но лишь к ЛЮБВИ
невозможно привыкнуть…
если она
настоящая.
КрУжится…
тонкая, светлая
ниточка,
свиваясь в клубок
неуслышанных
тобой слов…
Может связать
из неё
солнечную ткань,
на основе
родившихся мыслей…
с тёплым рисунком
и накрыть
твою грусть
неслыханной
радостью…
где музыкой радуги
наполнены струны?!
Коснись той мелодии…
душой
на мгновенье!
Я бежала, ломая ноги,
Я бежала, теряя тапки,
Без разбора и без дороги,
Наступая на грабли, тяпки.
На бегу я брала барьеры,
Интегралы брала, кредиты.
Презирая секундомеры,
На насмешки крича: «Иди ты!»
Мне давали лыжню и в морду —
Я давала, конечно, сдачи
И бежать продолжала гордо —
Не могу я бежать иначе!
Конкуренты давно отстали:
Не хватило им, вишь, азарта,
И мои будут все медали…
Оказалось, бегу с фальстарта!
Мне оттуда судья, рыдая,
Машет стартовым пистолетом
И ругается: «Никогда я
На забег не пущу поэта!»
Мою знакомую корову Ахтыблю на самом деле звали прозаично: Майка. Так ее называл хозяин — дед Василий.
Хозяйка — бабка Нюра — называла ее ядовито-аристократично — Бля… на. Добавляла еще много красивых, хлестких слов — шалава мерзкая, тварь рогатая, скотина конченая и навязаласьнамоюголову.
А все дело было в том, что корова признавала только хозяина. Ну еще местного ветеринара Федора. Остальные человеческие особи для нее не существовали. Вернее, предназначены они были только для полнейшего к ним презрения и искусных каверз.
Бабка к полуденной дойке готовилась как к бойцовскому рингу. Надевала кожаную летную куртку и шлемофон (специально выпрошенные-купленные у квартиранта летчика).
Обливаясь потом в самый зной, заталкивала во все карманы хлеб с солью, чтобы хоть немного ублажить корову и принУдить ее к спокойной, умиротворенной дойке. Это было непросто. Характер у Бля. ны был отменно сволочной и свободолюбивый.
Если все остальные коровы, завидев хозяек, утробно и радостно мычали, предвкушая солоноватый теплый хлеб и освобождение от тугого набрякшего вымени, то Ахтыбля могла быть раздражена посторонними факторами.
Или дураками-баранами, занявшими всю тень под кустами, или дурами-сотоварками, оказавшимися у нее на пути.
Рога она применяла осознанно и нагло. И аргументом они были весомым. Даже для пастуха Ваньки-брандахлыста. Который и использовал чудное коровье имечко Ахтыбля с хорошим ударом хлыста. Для отрезвления.
Дойку Ахтыбли смотрели все. С неизбывным интересом. Это было местное шоу. Сначала бабка в лётной экипировке прилаживала скамеечку и ведро под выменем. Корова стояла как вкопанная и доброжелательно пережевывала хлеб.
Но стоило бабке присесть и начать влажной марлечкой протирать соски, корова по прямой продвигалась вперед, оставляя бабку со скамейкой как раз у хвоста. Или вбок. Тихо закипавшая гневом бабка Нюра еще вполне миролюбиво призывала корову к послушанию:
— Ну Майка, Маечка… стой, милая. стой, рродн. ах, ты бляяяяяяя… да что ж ты выделываешь, сука такая. у меня ж и так ноги не гнутся. А я здесь с тобой прыгаю, как Брюмель какой.
Наконец, первые струи брызжут в подойник. Корова лениво обмахивается хвостом — оводы в полдень особо приставучие.
Бабка теряет бдительность — а зря. Меткий и увесистый удар хвостом по шлемофону — и тот сползает на глаза, горбом нависая как намордник.
Задушенное — «Ах, ты бля. сука конченая» и больное хватание за вымя караются тут же. Копытом по подойнику.
Молоко лужицей растекается по луговым травам в унисон с длинной гневной тирадой — стоном. «Ах, ты бля. тварь коварная, скотина рогомордая. да зачем я на свет уродилааааааася. чтоб мерзкая дрянь да мной помыкаааааала…» И т.д.
Этот стон — песня будет повторяться еще раза три — на радость зрителям.
Вечером, когда все порядочные коровы идут по домам, Ахтыбля ждет момента и затаивается где-нибудь за чужим хлевом. Ванька-пастух для приличия сотрясает воздух в адрес твари хитрой, но знает, где ее искать.
Она будет стоять под развесистой старой черемухой — у кладки через речку. И час, и два — до темноты. Ждать деда Василия, который возвращается с местной стройки, уже не просто усталый, а вусмерть усталый.
И Ахтыбля подставляет морду, которую хозяин смачно целует, обдавая вкусным запахом самогона и махорки.
И обпиленный рог, за который он хватается из последних сил, и так они продвигаются неспешно, по пути иногда сбивая крынки на заборах. Потому как их немного пошатывает от взаимной любви… Идиллия…