Я помню чудное мгновенье:
Передо мной явилась ты,
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты.
В томленьях грусти безнадежной
В тревогах шумной суеты,
Звучал мне долго голос нежный
И снились милые черты.
Шли годы. Бурь порыв мятежный
Рассеял прежние мечты,
И я забыл твой голос нежный,
Твой небесные черты.
В глуши, во мраке заточенья
Тянулись тихо дни мои
Без божества, без вдохновенья,
Без слез, без жизни, без любви.
Душе настало пробужденье:
И вот опять явилась ты,
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты.
И сердце бьется в упоенье,
И для него воскресли вновь
И божество, и вдохновенье,
И жизнь, и слезы, и любовь.
Лучше б истерила и кусала локти,
Лучше б злилась и орала в след.
Но спокойно, как ни странно, очень
И что было кажется мне — бред.
Разве можно, что-то тут исправить?
Или же кого-то обвинять?
Мы нарушили сто тысяч правил
И теперь не надо усложнять.
Не возможно сохранить — что «нету»,
Не было и быть бы не могло.
Нет вопросов общих — нет ответов.
Успокоимся же — «каждому — своё».
Мне спокойно, даже как-то очень,
Нет в душе ни горечи, ни зла.
Всё уже не важно, ну, а впрочем,
Если что осталось — ерунда.
Мне сказать бы что-то на прощанье,
Но не хочется городить тут бред.
Я б сказала просто — «до свиданья»,
Да, боюсь, «свиданья» больше нет.
— Слушай, надоел уже. Ты никто и звать тебя никак. И вообще тебя никто не любит.
— А никто это кто?
— А никто это все.
— Так ты ж сказала, что я никто.
— Отстань… Зануда…
Я помню песню… Пел её Кобзон.
Всегда в душе готова зазвенеть она:
«У каждого мгновенья свой резон,
Свои колокола, своя отметина…»
Как ни странно, отдавшись воле течения, обнаруживаешь вдруг, что выносит оно тебя куда надо. Но сначала побарахтаться надо, да… Ну, чтобы убедиться, что всё — пора уже по течению.
Август… Ночи холодны,
Но прекрасны и грустны,
Пахнет летом уходящим,
Чем-то сладким и манящим.
Только в августе луна
Так бесстыдно хороша,
так кругла, желта, красива
К нам выходит ночью синей.
Только в августе роса,
Так обильна, холодна,
Не пройти по полю ночью —
Ноги все росой замочишь…
Август… Яблоки созрели,
Звезд — как снега при метели,
Небо ночью словно просит,
Оттянуть на день хоть осень.
Август, горький терпкий запах
Над садами, в ели лапах,
И в полях, и в старом парке —
Лета всем немного жалко.
Не буду истерично спорить я
Бить в бубен, в колокол и лбом о стенку…
Пусть подберёт эпитеты история
Тому, что натворил в ней Лукашенко
Скоро пора листопада
Рыжей тряхнёт головой.
Выпорхнут птицы из сада,
И треугольник крылатый
Станет пунктирной чертой…
Скоро рябиновой гроздью
Стукнет в окошко заря.
Это, сжимая поводья,
Мчится прекрасная гостья
На стременах сентября.
Скоро обнимутся тучи,
Небо устлав до краёв…
Осень достанет свой ключик
К двери дождей неминучих
И ностальгических снов…
Ты не хуже, не лучше других,
у тебя тот же путь, что у многих…
коль ты в ком-то не слышишь любви,
то в тебе не услышат того же…
Почему я против капитализма? Я не ищу причины. Причины сами находят меня. Например, вчера слышу несущийся с улицы отвратительный рэп. Не в гнусавых голосах и не в битах дело, а в тексте:
— Шалава, с… ка, б…, будем тебя вертеть…
В общем, весь физиологический набор, с сочными нюансами и подробностями. О! Что-то там про Хованского промелькнуло, а значит, скорее всего, играет творение нынешних ютуб-хопперов.
Из-за забора не видно, кто зажигает, поэтому выхожу посмотреть. Посреди дороги танцуют четыре девчонки. Лет восемь-десять, не больше. Одна размахивает портативной колонкой на цепочке, другая на громоздком розовом велосипеде пытается изображать байкершу-экстремалку, остальные вращают пятыми точками. Типа, сельский твёрк.
Платьица в разные стороны, потные детские лица. Самозабвение полное. И поверх всего этого — страшная, подзаборная, уголовная матерщина, которую ритмично нашептывают детские губы.
Разогнать?
Взрослый дядька пристает к детям!
А дети счастливы.
Нажаловаться? Кому? Родители такие же. Видел.
Плюнул. Пошел прочь.
.
А в голове — картинка из 2001-го года. Рио-де-Жанейро. Ночью, после того, как наша журналистская компания повстречалась с бандитами на пляже Копакабана (одному из операторов тогда сунули в спину нож), чтобы успокоиться, вышел прогуляться вокруг отеля.
Вдоль дороги, у обочин лежат люди. Точно так, как рисовала советская пропаганда, — завернувшись в картонные коробки, натянув их прямо на головы.
Вдруг чувствую, кто-то зовет. Протяжно так. Оглядываюсь — ребенок. Девочка лет десяти. Чумазая, только глаза светятся. Лопочет по-португальски. Я, естественно, не понимаю. Строю извинительное лицо — мол, не обижайся.
И тут ребенок жестами, коротко и доступно, излагает мне суть своего предложения. И становится мне плохо. И не верю я своим глазам. Но глаза не подводят: ночью продавать себя белым туристам вышел крохотный ребенок.
.
И вспоминаются мигом все ранее изученные сюжеты: от Короленко с Горьким до беспризорников с теплотрасс перед вокзалом в Екатеринбурге.
И крутятся-крутятся в голове злые слова, вложенные классиком охранительства в уста своего главного героя, вооруженного предварительно топором:
.
«- Зачем? Потому что так нельзя оставаться — вот зачем! Надо же, наконец, рассудить серьезно и прямо, а не по-детски плакать и кричать, что бог не допустит! Та не в уме и чахоточная, умрет скоро, а дети? Разве Полечка не погибнет? Неужели не видала ты здесь детей, по углам, которых матери милостыню высылают просить? Я узнавал, где живут эти матери и в какой обстановке. Там детям нельзя оставаться детьми. Там семилетний развратен и вор. А ведь дети — образ Христов: „Сих есть царствие божие“. Он велел их чтить и любить, они будущее человечество…
— Что же, что же делать? — истерически плача и ломая руки, повторяла Соня.
— Что делать? Сломать, что надо, раз навсегда, да и только: и страдание взять на себя! Что? Не понимаешь? После поймешь…»
Если за вами не ухаживает муж, доухаживает бывший муж…
Вот есть какие-то правильные люди, а есть какие-то другие, вот я какая-то другая…
У каждого же в жизни был такой человек, перед которым вы снимали корону и расстилались ковром, а он по нему ходил…
Когда-то думала, что умираю…
Стыд за красоту, как отвыкнуть…
Зеркало помнит, где я другая…
Пора бы к себе привыкнуть.
Я одним словом ласкаю,
другим тебя убиваю…
Только вот почему я такая…
Бедность бедности рознь.