Все мысли на море летят и там кружат, кружат, кружат…
Мы тратим время, а оно не ждёт!
Вся жизнь — стремление к свободе
От вечно нас одолевающих страстей,
По сути то борьба с природой,
А значит шансов для победы нет…
Но попытаться всё же стоит!
Возможно, у тебя ничего не выйдет, но попробовать стоит всегда.
&
Жемчуг бывает речной и морской,
Но Авторский важен не меньше:
Он может быть розовый и золотой,
Черный, красный и белоснежный.
В глубинах портала хранятся всегда
Жемчуга на различные вкусы:
Есть рифмы, мысли и просто слова…
Прекрасны Жемчужные бусы!
Когда же я предстану перед Богом
И спросит он, минутами томя,
-А не была ль неправедна дорога,
Что шёл ты, уповая на меня?
Не был ли ты в раздоре со друзьями?
И с девами блудливыми в союзе,
Не осквернял ли брачных лож, ночами
Тая измену, непорочной «музе»?
Что я скажу?!! Иль от стыда сгорая,
Глаза бестыжие потупив в пол,
Неотвратимость кары предвкушая,
Перед Всевышним окажусь я, ГОЛ?!!
Наш «времени вагон» весьма обманчив,
Мы обитаем в вечной СУЕТЕ,
Повсюду смена происходт декораций,
И успеваем ВСЮДУ и НИГДЕ.
Вот рано утром встали мы с постели,
Вот чайник на плите уже кипит,
Вот ванну с пеной мы принять успели,
А за окном толпа людей спешит.
Затем мы в тесный транспорт — «на работу»,
Заходим в офис, с ходу - «всем привет»,
Чуть слышно стрелки отмеряют время,
А там глядишь и — вот уже обед.
И так бежим с толпой, торопимся куда-то
Моменты жизни упуская в пустоту,
Но стоит задержаться на секунду,
Как замечаем — жизнь пролетает на бегу
И так за часом час и год за годом
Проходит нить событий мимо нас,
Остановить бы время не на долго,
Чтоб осознать, что ЖИЗНЬ — это СЕЙЧАС
пиарят себя сытые… голодные работают…
— Ви только посмотрите на етот поциент! — кричала на весь двор районный врач Мара Леонидовна Ястржембская.
Мара Леонидовна работала в поликлинике этого района уже почти сорок лет, поэтому местным языком владела виртуозно.
— Пациент! — пытался исправить общее мнение о себе какой-нибудь дядя Вова, пойманный за рукав.
— Я лучше знаю! — отрезала доктор. — Пациентом будешь, когда сдашь все анализ!
Лечила она виртуозно. Ослушаться ее боялись даже Сема и Яня — здоровущие мужики с пудовыми кулаками и бронебойными лбами.
Она, маленькая и толстая, подходила, например, к дяде Яне, который, по случаю субботы, уже только что съел шкалик и планировал запить вторым, и говорила строго, но печально:
— Ты завтра умрешь!
— Как? — огорчался Яня.
— Алиментарно! Как мадам Баренбухер в прошлый год, — невозмутимо отвечала Мара Леонидовна, — сегодня ляжешь, а завтра не встанешь…
— Почему? За что? — лепетал несчастный Яня.
— Потамушта свой норма не знаешь!
— Я же только шкалик…
— А в обед на работа? — заглядывала ему в глаза Мара Леонидовна.
Яня стыдливо опускал голову и начинал шаркать ножкой сорок восьмого размера.
— Так я тогда не буду…
— Дай! — говорила доктор и протягивала руку. Яня покорно отдавал ей шкалик и с надеждой спрашивал:
— Ну, как?
Мара Леонидовна лезла в сумку, доставала бутербродик, завернутый в газету, и протягивала ему.
— Ешь! Водка надо закусывать!
— Та я ел! — врал Яня.
— То было вчера, — отмахивалась доктор. И Яня покорно ел, заглядывая ей в глаза:
— А теперь?
Она доставала записную книжку, что-то смотрела там, водя пальцем по записям, а потом разрешала.
— Живи, пока. До вторник. А там я посмотрю!
И счастливый Яня уходил. До вторника еще много времени и много работы.
Ястржембская, не считаясь с листом вызовов, ходила по квартирам. Квартиры были разные. В иных ей и деньги совали — рубль-два. Она брала. Впрочем, это богатство тут же оставляла в квартирах других, прикладывая деньги к выписанному рецепту.
Закончив обход, Мара Леонидовна шла пить чай к мадам Гоменбашен. О, это были самые счастливые минуты для обеих. Никто и никогда не смел нарушить их общение. Бывало, конечно, что какой-то невежа, из приезжих, конечно, влетал во двор с диким воплем:
— Где Мара Леонидовна? Мне сказали, что она тут!
Ему пока вежливо объясняли, что доктор пьет чай у мадам Гоменбашен и тревожить ее нельзя. Обычно, этого было достаточно. Но не всегда. Тогда крикуна спрашивали:
— Кто-то умирает?
— Нет, но…
— Никаких но! — отвечали ему.
Несколько раз было, что человек начинал спорить. Залупаться, как говорили грамотные люди. Тогда кто-то, например, тот же Яня или Никита, брали его одной рукой за ворот, а другой за штаны, там, где попа, и вели к воротам.
— Тут почекай! — говорили этому бестактному человеку и выбрасывали на улицу.
А врачиха и мадам, не ведая, что во дворе такой исицер хойшер, мирно пили чай, обмениваясь кулинарными рецептами.
— Ты, Мара, мене не лечи, — укоряла мадам Гоменбашен, — в форшмак, если ты хочешь иметь настоящий форшмак, надо положить антоновка!
— А семеринка уже форшмаку не подходит? — ехидничала Мара Леонидовна.
— Не морочь голова, — отмахивалась мадам Гоменбашен, — ты профессор там, за окном, а тут сиди тихо и учись, пока я жива!
И Мара Леонидовна таки училась. И приносила плоды своего ученичества, как на зачет или экзамен. И волновалась, ожидая приговора. И в то же время, цепко, но украдкой оглядывала мадам, задерживая ее руку в своей и определяя пульс.
Советы врача мадам Гоменбашен встречала шумными протестами, но исполняла неукоснительно.
Через какое-то время Мара Леонидовна, тяжко вздохнув, поднималась и шла лечить в другие дворы, где имелись свои Яни и Сени, но не было и не могло быть другой мадам Гоменбашен.
— Штучный товар! — думала о подруге Мара Леонидовна.
— Штучный товар! — думала о ней мадам Гоменбашен.
Странно, но старухи, всегда и во всем не согласные друг с другом, думали практически одинаково.
Хотя… Что тут странного?
Самый лучший, проверенный и точный прогноз погоды на завтра — это завтрашний день.
А самое лучшее то, что берётся из воздуха,
А вовсе не то, над чем бьёшься без всякого роздыха,
Не то, что добыто с надрывом в кровавом поту,
А то, что без всяких усилий поймал на лету,
Что послано небом — воздушное то и летучее,
Что ловишь шутя, ни себя, ни другого не мучая…
Я уеду к Азовскому морю,
Ненадолго, всего на чуток,
И послушаю песни прибоя,
И улягусь на теплый песок.
Позабуду тревоги, печали…
На лазурном морском берегу
Мне откроются новые дали.
И я многое в жизни смогу.
Тарас Тимошенко
Пора напомнить — тут не сброд,
Здесь честно мыслят — без сомнения.
В душе любовь и есть народ,
Не только просто население.
Укрою я плечи берёзы,
Что зябнув, стоит на ветру,
Её одиночества слёзы
Платком осторожно утру.
Берёзка замрёт в удивленьи,
Задержит дыханье своё,
Душа моя вздрогнет в волненьи —
А вдруг это счастье моё.
1969 г.
Думала — писать не писать. Но нам графоманам только ведь дай повод. Тема стара, как мир — «Почему вы помогаете животным, когда вокруг столько беспомощных стариков и брошенных детей?» И вложим фразу эту в уста женщины, что гневно колышется, как слегка надутый парус всеми достойными частями своего тела. Откуда этот образ? Именно такой увидела я возле двери в подъезд. Напротив женщины возле той же двери стоял держась за косяк дряхлейший дед, которого до этого я видела только выносимого на руках в машину либо с ходунками. А тут стоит один, дрожит, как осиновый лист, и хрипит: «Помогите!». Дама в ответ — «Чем я вам помогу?!» — очень строго, как провинившемуся маленькому негодяю — «Пройти дайте!!!». Отодвигает его, как картонную коробку — он не больше весит, как мне показалось, — и двигается в сторону лестницы. Величаво и возмущенно. А на лестнице я и все это вижу. Но мне не до толстых и бессердечных. Я кинулась к старику. «Как вы спустились один?! Что с вами? Чем вам помочь?» «Я умираю, кажется» — шепчет дедушка. О боги мои. Я вернула его в квартиру — где он живет он мне показал, достав памятку из кармашка. За пять минут успела вызвать скорую, попросить отчима побыть в квартире с дедом и побежала скорую встречать, домофон в квартире не работал. Все закончилось… нормально… Возможно это тоска человека, доживающего свой век в четырех стенах, возможно и правда что-то было не так — скорая не разобралась, а мы дождались приезда сестры с дачи — он живет с сестрой — и передали его ей. Мне не совсем важно — что это было: крик о физической помощи или просто просьба о внимании человека, который вдруг почувствовал, что его почти нет, что ему нужны люди. У меня была эпидемия какой-то простудной кошачьей гадости в разгаре, я вышла на пол часа погулять, отдохнуть и, боже мой, я не ангел и не хорошая девочка в контексте — та вот женщина плохая. Просто — или всем, или никому. И не надо думать, что ты когда-нибудь поможешь, кому-то кто не видим для тебя, но точно есть. Не поможешь. Ну, а чем? Поверь мне, он останется невидим.
Без морали.
Искренне ваша.