— Знаешь, что было самым страшным? — Лиза уставилась в чашку с чаем. — Когда я увидела его фотографию с сыном. Он держит его на руках и улыбается. Мальчик, кстати, симпатичный. Совсем на Рому не похож. Так ведь бывает, да? Когда девочки на пап похожи, а мальчики на мам. Это странно. А бывают дети, которые сразу сами на себя похожи? Правда? — Лиза продолжала наблюдать за танцем чаинок в чашке.
Смотреть на нее было страшно — худая до измождения, с торчащими ключицами, высохшая, с невнятным цветом волос. Лиза не могла унять руки: вытаскивала салфетку из салфетницы — рассыпала всю стопку, пыталась аккуратно сложить — запихивала одной кучей, снова бралась за ложку и мешала чай, давно остывший. Несколько капель попали на руку, Лиза снова потянулась к салфетнице, опрокинула, салфетки слетели на пол.
— Понимаешь, у него есть вторая жизнь. Первая закончилась и началась вторая — все заново. Жена, дом, ребенок. Так легко у него все получилось. Стер и написал заново. У него все, абсолютно все начнется сначала. Теперь уже точно. Все новое, свежее, как после капитального ремонта. Он все сломал, все содрал, ничего не пожалел. Я все время об этом думаю. Думаю и думаю. Каждый вечер. А что у меня? Ничего. Он содрал меня, как обои, и выбросил на помойку. Понимаешь? Меня, мой дом, мою жизнь… — Лиза, продолжая говорить, собрала салфетки с пола и попыталась запихнуть их обратно в салфетницу. — Почему у него есть другой ребенок, а у меня нет? Почему он живет и улыбается? Разве это справедливо?.
Белые берёзы,
Грустная печаль…
И нахлынут грёзы…
Ничего не жаль.
Жаль мне только время
То, что потерял, —
О любви тебе я,
Что я не сказал.
Взгляд я помню томный:
Смотришь на меня…
Я ответил скромно, —
Лик свой отводя.
И теперь скажу я:
«Ты — моя любовь!»
Ничего не жду я,
Кроме встречи вновь.
Тарас Тимошенко
`
Март весенние качели раскачал:
жмёт шубейка прошлогодняя в плечах,
рукава по локоть — больно коротки,
а в карманах снег давно уже прокис!
Ввысь! — и ели веселели на ветру!
Прихорашивался грач: перо к перу
твёрдым клювом прибирал, так горд собой —
за гнездо, видать, нешуточный был бой!
Вниз! — и ладная прохладная капель
— пей, землица, — приговаривала, — пей!
Ввысь! — по веткам рассыпались воробьи!
.
Кто-то пруд стеклянный вдребезги разбил
так, что треск и звон в округе на полдня,
до краёв его водою наполнять
тут же примутся проворные ручьи.
.
Вниз! — штанины по колено засучив,
солнцу чучело подставило щеку,
хоть соломенное — тоже начеку:
не проспать бы, не прошляпить чудеса,
на которые щедра весна-краса!
.
Дом по ставеньки резные был в снегах,
только те снега ударились в бега.
Встрепенуться бы от крыши до крыльца —
дрёму зимнюю согнать, как тень с лица!
— Что, кручинушка, отмаялись, поди? —
Приосанившись, дом в люди выходил,
Слепо щурился, выскрипывал дверьми
Что-то вешнее — пойди его, уйми!
.
Раскачал качели солнечные март
и по-мартовски хвостатых свёл с ума,
Хоть и кажется похожим мур на мур,
Каждый мур немножко песня про лямур.
.
Ввысь! — и небо близко-близко! Хочешь — тронь!
Вниз! — и сердце гулко ухает в ладонь!
В планетарном масштабе я ноль.
Я — песчинка на пыльной дороге.
А песок тоже чувствует боль,
Когда топчут его чьи-то ноги?
А в масштабах вселенных пустых
На каком я витке мирозданья?
Я в туманах холодных, густых
Не могу разглядеть расстоянья.
Далеко ли ещё до земли?
Да, и хватит ли сил до привала?
А вокруг корабли, корабли…
Кораблей мне ещё не хватало.
Я, наверно, уйду в глубину,
Отлежусь, оклемаюсь, согреюсь.
А потом на другую волну
Я настроюсь, а может, нацелюсь.
Не мешай мне, я в думах за жизнь.
И прошу, не дави мне на жалость.
Я потом приплыву, ты держись,
Я же как-то тогда продержалась.
Мирозданье проблемы решит,
Повезёт, к сожаленью, не многим.
И потом кто-то вновь заспешит
По песчинкам на пыльной дороге…
Тяжелая тема, сильные слова, тревожная атмосфера — вот те главные составляющие, которые могут достаточно ярко описать книгу. Здесь вы увидите сцены ненависти и эгоизма, равнодушных людей, измены и предательства близких.
Она описывает реалии жизни без прикрас, как можно глубже и правдивее. Да, наши будни — это не сказка, это еще и боль, и слезы, и неожиданные повороты судьбы. Но, не смотря на все эти испытания и трудности, мы должны радоваться тому, что у нас есть, получать удовольствие от всего и надеяться только на себя. Наверное, это и хочет сказать писательница в своем творении.
Как бороться с жизненными проблемами учит произведение, а выживет, как всегда, сильнейший. Это, наверное, главный постулат романа Маши Трауб «Вторая жизнь».
я ошибку свою люблю.
я болезни свои берегу.
я как камень — волну ловлю.
и как он — уступить не могу.
даже страх мне — не господин.
да и будущее — не факт.
я, как в фильме — седой. один.
иль в селе — где лишь лай собак.
променять бы весь наш кисель
мне на свой одинокий бой.
но, конечно — ошибки соль
должен я растопить собой.
Нам счастье чистое дано,
Оно — альтернатива горю,
Оно гуляет на просторе,
И веткою стучит в окно,
Оно зовёт, оно смеётся
Являя мира красоту,
Но тем, кто роется в быту,
Бывает — в руки не даётся.
Оно — восторг и ветер в поле,
Луга и травы и цветы,
Но мы, как пленники — в неволе
Не знаем мира красоты.
Кто в жизни видел лишь ненастье
И слепо по земле шагал,
Тот не поймёт, что жизни счастье,
Он по дороге растерял.
Познакомившая нас осень,
Мне запомнится навсегда.
Вслед за ней много зим и вёсен
Я плелась по твоим следам.
Я дышала с тобою в такт,
Танцевала с тобою в ритм.
Своё сердце, разжав кулак,
Я стремилась тебе дарить.
Согреваться в твоих руках,
Засыпать на твоем плече,
Растворяться в твоих звонках
И пьянеть от твоих речей.
Равнодушно и беспристрасно
На любовь мою ты смотрел
И она без тепла погасла…
Ты же этого и хотел?
Оставляя меня одну,
Среди холода, снега, льда…
Отпустил… или оттолкнул…
Но вернулся спустя года…
Когда я седьмым чудом выжила
/каким именно, ты не вник/
Вспоминал нашу осень рыжую,
Наши ночи и наши дни,
Шептал сказки про «всё сначала»,
«всё с нуля», «с чистого листа»…
Я вполголоса отвечала:
«Не смеши меня! Перестань!»
Познакомившую нас осень,
Кинь под хвост дворовому псу.
Ведь за то, что ты меня бросил
Я ответственность не несу.
Ира Троц
Сегодня мы забыли шум. Сегодня тихие дороги
под тёплым солнца капюшоном ластятся под ноги.
Акации от зноя спят, соцветья жёлтые покорно
качаются под гулом пчёл, когда летят те труженицы к нам проворно.
И тихий день, и тихая трава нас лаской нынче одарят.
Такой устало-милый день — судьбы глава.
И ясен, тих будет всегда, когда бы не был вновь из памяти изъят.
В зелёных скалах — отраженье воды
Пивная пена скального прибоя
Я медленную славу пью с тобой
Моих энергетических суббот.
Как слушает меня зелёный воздух!
Как сладко обнимает ночь меня! Я продал?
Или только обмен? Свои огни на доллар?
Плакать поздно…
`
Л.
.
ты утром нежен: так — лаская — длишь
видений сонных привкус карамельный;
сквозь мглу ресниц пытаюсь разделить
тебя и солнце, но — нарочно медлю,
чтоб пребывать в неведении; свет
скользнёт по мне — податливой, — балуя,
а я — тебя благодарю в ответ,
касаясь губ лукавым поцелуем.
.
во взгляде — мёд, он тёмен и — горчит,
когда задумчив ты, когда ты — грустен;
добавят крапин солнечных лучи —
я ощущаю сладость в послевкусье.
.
пригоршню солнца опускать, шутя,
в ладонь твою — подставленную, — это
во мне сейчас игривое дитя
со взрослым сердцем женщины-поэта;
и весь твой облик, мимика и речь —
метафор ряд и сонм ассоциаций;
поэту бы — в высокое облечь,
ребёнку — просто хочется смеяться.
.
сменялось солнце ливнем, только он
кончался быстро, не успев начаться,
был светом ярким часто прорежён
так, будто небо плакало от счастья.
.
смеюсь светло, когда смеёшься ты, —
о чём? — не знаю; Господи, прости нас.,
ращу неспешно райские сады
из хрупких-хрупких яблонек-тростинок.
На той неделе коллега пришла на работу и практически с порога начала возмущаться:
— Представляете, купила кефир, положила в сумочку, а в троллейбусе его стырили!
Мы всем коллективом посочувствовали и коллеге, которая осталась без кефира, и ворам, у которых жизнь настолько тяжёлая, что приходится красть продукты в транспорте.
Через два дня, когда она полезла в сумочку за обедом и, видимо застала её полностью залитой, мы услышали новое возмущение:
— Блин, а кефир-то, оказывается, не спи**или!
А знаете, есть люди, которым никто никогда не признавался в любви.
То есть, их любили, наверное, но вот — не признавались.
А может, не очень-то и любили, как в конце жизни поняла Марина Цветаева.
Ей тоже никто в любви не признавался.
Хотя она так много о любви писала.
И романов было много у нее.
И муж был, который после трех лет разлуки оказался живым в эмиграции, отозвался на ее письмо, выразил глубокую радость и написал, что всегда о ней помнил.
Но в этом письме нет слов: «я тебя люблю».
Я это только сейчас заметила.
И когда спросишь человека, часто ли ему признавались в любви, многие — ах, как многие! — вспоминают детство и раннюю юность.
Вот тогда находились смельчаки.
И, краснея, спотыкаясь, говорили эти слова.
Или в записке писали.
А потом — все реже, реже…
По пальцам можно пересчитать, когда признавались в любви.
В лучшем случае отвечали на вопрос: «ты меня любишь?», — и то так, бегло. Мол, а как же. Конечно. К чему вопросы? И так все ясно.
Оказывается, эти слова так редко произносят обычные люди.
Хотя есть умельцы, конечно.
Они эти слова часто и красиво говорят, как припев песни; но смысла в этом тоже не больше, чем в припеве…
А на самом деле за всю жизнь в любви признаются очень редко.
И можно себя утешать, что в душе зато любят.
Заботятся.
Сложно это, признаться в любви.
Но еще сложнее — без этого жить.
А некоторые живут; всю жизнь прожили, и никто не сказал им эти слова. Я сейчас часто стала эти слова говорить своим близким; родным и друзьям. И просто хорошим людям, которых я люблю.
И вы знаете, это очень трудно, говорить эти слова.
Очень.
Надо тренироваться.
Не так уж много у нас времени.
И так много тех, кому никто эти слова не говорил, даже мама.
Потому что и так все понятно.
Но лучше сказать.
Как в детстве, искренне, смущенно и от души.
И после не жалеть об этом — жалеть надо только о том, что мы так редко это говорили и слышали…
Людей, которые меня разочаровали, я всегда вычеркиваю из своей жизни… но никогда не удаляю номер телефона… что бы точно знать, когда не отвечать на звонок…
ZaБava
В трубе пройти ещё возможно, а в жерновах из труб уже никак.